Тридцать третий румб - Мария Валерьевна Голикова

дал ему сдачи, он повалился на руки друзей, изрыгая угрозы и проклятия в мой адрес, но больше для вида – продолжать ссору явно не собирался, а остальные молча смотрели на меня и не вмешивались. Пусть ещё скажет спасибо, что нарвался на меня, а не на Руджеро… Кто-то проворчал:

– Да уймись, он прав! Нечего было зря трепаться. Своей младшей сестре такое рассказывай.

Пришла хозяйка, принесла кувшин вина. Я встал из-за стола.

– Уже уходите? А кому же вино? – удивилась она и добавила сердито: – Деньги я не возвращаю!

– Отдайте им, – я кивнул на покрасневшего парня и его друзей. – Пусть… пусть помянут всех моряков, которые не вернулись домой.

Я вышел на улицу. Уже почти стемнело. Побрёл куда глаза глядят. Все таверны были открыты и зазывали к себе яркими вывесками и медовым светом окон. Ко мне несколько раз подходили портовые девки – но я даже не глядел на них. Наверно, не стоило лезть в ссору с этим мальчишкой. Будь рядом Франческо, он бы меня остановил, обратил всё в шутку. Но я почему-то не жалел, что сорвался. Высказал этому парню то, в чём долго не признавался самому себе. И теперь ясно понял, что не вернусь домой, не хочу возвращаться – значит, буду плавать и дальше. На берегу я всегда окажусь лишним, а море люблю, люблю по-настоящему! Пусть я и не видал от него добра, и вряд ли увижу – не важно, всё равно. Я чувствую море.

Когда ты узнаешь морскую жизнь изнутри, и она завяжет тебя в дюжину морских узлов, тебе запросто может показаться, что хуже моря ничего на свете нет. А потом ты вспомнишь высокие паруса на закате, вспомнишь вахты лунными ночами, когда море дышит, а корабль похож на призрак со своим переплетением снастей и высокими парусами, чуть прозрачными в лунном свете. Вспомнишь усталость и боль во всём теле, вспомнишь, как крепил паруса в качку, как обдирал ладони о снасти, вспомнишь дурацкие шутки товарищей по кубрику, их солёную ругань, которая подбадривала тебя в трудный час лучше самых красивых слов. Вспомнишь, как мёрзли на севере и маялись от зноя на экваторе, как удирали от пиратов и целились из пушек в мачты неприятеля, как шли в тумане и скучали на зимних стоянках, вспомнишь погибших друзей – и поймёшь, что не просто любишь море, а принадлежишь ему весь, целиком, без остатка. Никакими словами этого не передать, да и не нужно тут слов.

Я смотрел на огни прибрежных улиц, по которым так часто тосковал в море. Почему-то в плаваниях, где кругом только небо и вода, я никогда не чувствовал себя таким одиноким и потерянным, как здесь, на земле…

Я дошёл до причала. Бриз обдувал спину, волны плескались у ног. Тёмный океанский горизонт звал куда-то, словно ждал меня. Раз уж я связал свою жизнь с морем, пускай оно так и продолжается дальше. Пускай земля остаётся на траверзе или за кормой, а прямо по курсу лежит чистый морской горизонт. Да, я знаю, что море ревниво, что оно не отпускает, забирает к себе навсегда. Знаю, что морю нельзя верить, что не стоит на него полагаться, оно изменчиво и коварно. И не понаслышке знаю, что море не щадит ни слабых, ни сильных, оно равнодушно ко всем. Но оно равнодушно не потому, что жестоко. Оно не злое. В море всё видится по-другому, всё встаёт на свои места. Море каждому показывает, кто он такой на самом деле. И я не хочу расставаться с морем – это мой дом.

А если стрелка моего компаса, как у Франческо, однажды возьмёт и соскочит на тридцать третий румб, ничего страшного – по этому курсу тоже ходят корабли.

XVI. «Морской ангел»

Ночевать я пошёл в «Марикилью», где когда-то познакомился с Хосе. Заспанная Ана протянула мне ключ от комнаты и спросила, смущаясь:

– А Франческо придёт?

– Нет больше Франческо, – ответил я, и ком встал в горле. – Умер от лихорадки.

Ана замерла со свечой в руке. Я добавил:

– Он про тебя вспоминал. Платочек твой хранил.

Я залез в мешок, нашёл этот платок и вернул ей – пусть останется у неё на память.

– Я буду молиться за его душу, – сказала Ана сквозь слёзы и убежала.

Утром меня разыскал Хуанито.

– Т-ты г-где был? Еле н-нашёл. Н-надо же с-сегодня в-вернуться на к-корабль! Ещё о-опоздаем, ч-чего доброго! Д-думал, ты напился с г-горя, валяешься г-где-нибудь…

– Хотел напиться, но передумал, – признался я.

– П-правильно п-передумал. От этого т-только хуже. В-время лечит… Я з-знаю, у меня т-тоже т-так было. Д-друга ядром у-убило…

– Мне казалось, ты совсем недавно служишь.

– Т-третий г-год… Это б-было два г-года назад…

Хуанито всячески старался со мной сдружиться. Со временем мы и в самом деле подружились. Хороший оказался парень, рассудительный не по годам. Расспрашивал меня и про Роберто, и про «Морской ангел» – мы с Франческо не раз говорили о нём, только думали, что нас никто не слышит, а Хуанито всё прекрасно услышал и запомнил. Его давно разбирало любопытство, что это за «Морской ангел» такой, только спросить он стеснялся, а тут наконец решился. Услышав историю про капитана Эскаланте, он несколько дней её обдумывал, а потом сказал мне:

– Т-ты знаешь, С-серджо, я в-верю, что «Морской ангел» с-существует. Если бы т-таких к-кораблей не было, п-плавать было б-бы вовсе н-невозможно.

– Почему?

– В-всё р-равно что б-без звёзд. К-когда с-светит с-солнце, звёзд н-не видно, и так х-хорошо. А н-ночью, в т-темноте, они н-нужны. С-света от н-них п-почти нет, з-зато с-сердце р-радуется.

Я подумал, что он, пожалуй, прав. Так и есть. Вот только от выдумок, от лжи никому легче не становится. А мне всегда становится легче от мысли, что где-то бороздит моря «Морской ангел»…

В 1700 году звёзды с неба не упали, да и вообще этот год для меня выдался тихим и спокойным. Я продолжал служить на «Сан-Фернандо» и ничего другого не хотел, а о будущем много не думал.

А потом началась Война за испанское наследство. Австрия, Англия и Голландия разинули свои огромные рты, стараясь вырвать у Испании кусок побольше. Скажу вам честно: мне до этой войны не было никакого дела, будь моя воля – я бы даже не поинтересовался, как идёт делёж испанского пирога. Но война сама пришла ко мне, когда не звали.

Однажды туманным утром лета 1706 года возле побережья