Тридцать третий румб - Мария Валерьевна Голикова

Хотя бояться вроде как стало нечего – Франческо пошёл на поправку, жар у него прекратился. В те дни, что он хворал, я тоже подолгу думал про Виареджо, про дом – и тоже решил вернуться. Вместе с Франческо ушли в море – вместе и вернёмся. Поплавали – и хватит, хорошего помаленьку.

Днём я снова зашёл к Франческо. Его клонило в сон, я даже хотел уйти, чтобы дать ему покой, но он не отпустил меня, принялся вспоминать, как мы в детстве дразнили соседских девчонок, как таскали лепёшки у тётушки Софии… Потом ненадолго замолчал – и вдруг говорит:

– Ты прости меня, Серджо. Это ведь я тебя с толку сбил, затащил в море… Не знал, как оно на самом деле…

Я растерялся:

– Ну что ты раскис? Тебе же лучше стало! Значит, скоро совсем поправишься! Мы все ещё на твоей свадьбе повеселимся! Ты чего?

Франческо помотал головой, повернулся и посмотрел на стенку лазарета так, будто там была бескрайняя морская даль. Его лицо пожелтело, глаза как-то запали, вокруг них появились тёмные круги. Нехорошо он выглядел, не так, как утром.

– Нет, Серджо… Со мной всё кончено. Я чувствую… Видно, не доведётся уже послужить у капитана Эскаланте…

– Ты что это? А ну, держись! – воскликнул Маркус. – Когда выздоравливаешь, иногда кажется, что хуже стало! А на самом деле – гораздо лучше!

– Да тише ты, – оборвал я.

– Не отпускает меня море… – выговорил Франческо, с трудом поднял исхудавшую руку, и я легонько сжал её. Его пальцы слабо напряглись в ответ, пересохшие губы дрогнули, а взгляд вдруг прояснился, стал таким, как всегда. – Ты молись обо мне святому Франциску… И за мной не спеши…

Только что он разговаривал, как обычно, а тут что-то изменилось. Стало видно, что ему тяжело дышать, на его лбу заблестела испарина. Он произнёс что-то ещё одними губами – я даже не разобрал что, – закрыл глаза и уснул. Боцман просвистал наверх. Я осторожно опустил руку Франческо на койку и поспешил на вахту.

Как только я сменился, сразу прибежал проведать Франческо – и увидел, что он не дышит. Умер… У меня внутри словно что-то оборвалось. Я стоял и никак не мог поверить. А лицо Франческо было таким спокойным и безмятежным, словно его душа из этого корабельного ада поднялась прямиком в рай. Да иначе и быть не могло – добрее человека, чем Франческо, я на всём белом свете не встречал…

Не знаю, как рассказать вам об этом, какими словами. Нет у меня подходящих слов. Я сам зашивал его тело в парусину. Лусия пришла, уселась рядом и смотрела, как я шью. Священник в тот же день отпел Франческо, и его тело сбросили в море с пушечным ядром, привязанным к ногам. Волны сомкнулись над ним, и белое пятно парусины мгновенно исчезло в тёмной воде.

Душа моя заболела так, что слёзы сами потекли из глаз. Всё сделалось чужим, всё разом опустело – и море, и небо, и этот корабль. Да что тут говорить – считайте, что я родного брата потерял. Франческо так мечтал накопить денег, когда-нибудь открыть свою таверну. Мечтал о жене и детишках, мечтал просто пожить по-человечески – но всю жизнь был беден, как святой Франциск, в честь которого его назвали. Ждал, надеялся, но так ничего и не узнал, кроме нужды да тяжёлой работы. Я вспомнил, как недавно он рассказывал мне свой сон про «Морской ангел». Может, теперь капитан Эскаланте и возьмёт его в свою команду…

Вечером, когда опустились сумерки, я облокотился о фальшборт и долго глядел на воду. Над морем стояли тусклые облака, смеркалось. Франческо остался лежать на океанском дне, там, где за тающей кильватерной струёй темнел южный горизонт. А «Сан-Фернандо» споро шёл на север, и его мачты поскрипывали, когда он подпрыгивал на упругих волнах.

Больше от лихорадки на «Сан-Фернандо» никто не умер, все остальные выздоровели. Я всё думал, что, если бы Франческо не увидел «Летучий голландец», тоже поправился бы. Но, опять же, почему он его увидел? Никогда не забуду, с каким лицом он шёл с той вахты. Стало быть, не зря повторял, что море не отпускает…

Когда мы стали на якорь в Кадисе, я сошёл на берег сами понимаете в каком настроении. Хотел напиться, чтобы забыть обо всём хоть ненадолго. Франческо мне с каждым днём всё острее не хватало, я никак не мог привыкнуть, что его нет…

Я зашёл в первую попавшуюся таверну и заказал себе вина. Рядом сидели местные, и один зелёный пацан болтал языком:

– Ой, не верю я, когда мне говорят: «Вот, мол, я люблю море!» Настоящие моряки не любят море. Они его ненавидят… за что его любить? В море идут, чтобы заработать денег, и всё. Там выживают только сильные, а слабаков море уничтожает. И ни те ни другие моря не любят… так что все эти басни про любовь к морю – чушь для простаков, так и знайте. Некоторые ещё говорят: «Вот, мол, море держит, тянет к себе, не могу оставить море!» Бред какой! Такому вообще только дурак поверит…

Я никогда не слушал бездельников и не влезал в портовые драки, но тут во мне что-то поднялось, и я услышал собственный голос, словно со стороны:

– Эй, парень, а ты-то сам в море бывал, хотя бы по лаю собак плавал?[52] Или только дома в корыте?

– Бывал!

– Где это ты бывал? – удивился его приятель.

– Тебя не касается, – разозлился он и запальчиво кинул мне: – А тебе какое дело?!

– Возьми лучше рифы и держи язык за зубами.

– Это ещё почему?!

– Потому что иначе я вот этой самой рукой забью тебе твои слова туда, откуда они вылезли! – заорал я на него. В таверне все замолчали. – Я в море уже десять лет! Я вдоволь нахлебался там и пота, и слёз, и солёной воды – тебе в кошмарах не снилось, что я видел! И я люблю море! Мой лучший друг похоронен в море! А ты не имеешь права даже говорить о море, не то что подходить к нему! Родился сухопутной крысой – таким и помрёшь! Морю наплевать, что ты умеешь болтать языком, – оно очень не любит трусов, а ещё больше не любит врунов и пустозвонов!!!

Парень залился краской и полез в драку. Я