Тридцать третий румб - Мария Валерьевна Голикова

снова его попробовать… А представь, как здорово было бы снова зайти в «Консолату», посидеть, пропустить кружечку-другую, послушать разговоры! Или просто послоняться по берегу! Море везде одно и то же, а родных мест ничто не заменит…

– Про дом ты не сегодня вспоминать начал. Что с тобой? Ты с утра сам не свой.

– Да не важно. Слушай, у тебя нет имбирного корня?

– Нет, а зачем тебе?

– Ну, идите сюда, наконец, чего вы там застряли?! – закричал Игнасио, когда кончилась очередная песня.

– Ладно, пошли, – только и сказал Франческо. Голоса у ребят на «Сан-Фернандо» подобрались отличные, и за песнями мы совсем забыли про наш разговор. Что у Франческо за загадки, я, к несчастью, узнал совсем скоро.

На следующий день ветер посвежел, и, когда мы ставили паруса, я заметил, что Франческо очень уж медленно вяжет простой узел, и понял, что ему плохо – он еле-еле держался на рее. А ведь ничего мне не говорил, и утром выбежал наверх одним из первых! Спустившись на палубу, он свалился без сил. Я потрогал его лоб и ахнул:

– Да у него же лихорадка!

Лихорадка в тот день началась ещё у троих матросов, в том числе у Диего, который любил цитаты из Библии. Доктор уложил их отдельно от всех, в лазарете. Сказал, на берегу что-то подхватили, а что именно – пока не понять: то ли малярию, то ли жёлтую лихорадку, то ли ещё какую заразу. Да и разницы нет – лекарств от этого он всё равно не знал, велел лежать, и всё.

Вечером в кубрике Игнасио принялся рассказывать, как на одном корабле все умерли от чумы, а на другом жёлтая лихорадка выкосила две трети команды. Весело было слушать эти истории – не передать. Хорошо хоть Франческо их не слышал. Хотя ему было так худо, что он бы и не разобрал ничего. Случалось, что нам приходилось нелегко, но так тяжко ещё ни разу не было. Франческо даже внешне изменился, глаза покраснели, и лицо как будто немного опухло. И поспать эта дьявольская лихорадка ему не давала – его всё время выворачивало наизнанку, как первогодка во время бури, и вдобавок сводило живот. Вот уж точно, хуже хвори нет ничего на свете: когда пираты нападут или там война случится – ясно, что делать. А тут – что сделаешь? Остаётся только терпеть да ждать…

Несколько дней больные то маялись дурнотой, то бредили, то забывались, встать не могли от слабости. Я всё переживал, что в лазарете им плохо – дышать там нечем, жара, смрад, тесно, неудобно – но куда деваться-то? В кубрике или на пушечной палубе ещё хуже, а тут хотя бы доктор за ними присматривает. Но по ночам доктор уходил к себе в каюту спать. Тогда я, Хуанито или ещё кто-нибудь по очереди торчали в лазарете – вдруг что понадобится? Как-то ночью захожу, а Франческо мне и говорит:

– Представляешь, мне только что приснилось, будто я поступил служить на «Морской ангел»… Как думаешь, сбудется?

– Конечно. Вместе туда поступим – меня-то возьмёшь с собой?

Он улыбнулся.

– Как погода наверху?

– Отличная погода, небо чистое. Ветер попутный.

– Значит, звёзды видно… Как бы я хотел снова на звёзды поглядеть! Помнишь, какие дома звёзды огромные? Кажется, протяни руку и рви их…

Лицо Франческо блестело от пота. Опять он за своё. Вот только про дом сейчас и вспоминать. У меня даже в носу защипало… Под потолком тускло горел фонарь. Эдуардо бредил, Маркус и Диего спали.

– Да, поступил на «Морской ангел»… – продолжал Франческо. – Знаешь, Серджо, красивее корабля я не знаю! Он из тёмного дерева, а кормовые надстройки украшены резьбой в виде морских коньков… Я и капитана видел, Эдмундо Эскаланте, и команду… Такой хороший капитан… А вот Роберто я там не заметил почему-то. Матросы всё незнакомые…

И днём я часто заходил к Франческо, рассказывал ему и остальным, что новенького – какая погода, курс, ветер, что опять Лусия натворила. Кок варил специально для больных пустой супчик, только у них нутро почти ничего не принимало. Больно было глядеть на это. Франческо за время болезни стал на себя не похож, проклятый жар с каждым днём сжигал его, как свечку. Но я гнал от себя плохие мысли и Франческо подбадривал – хотя он и сам неплохо держался.

Через несколько дней ему наконец стало получше, лихорадка исчезла. Я перевёл дух – чего только не передумал за эти дни… Эдуардо и Маркус тоже пошли на поправку, вот только Диего жар никак не отпускал.

– Утро такое славное, – сказал я. – Ещё два-три дня – и сможешь выйти на палубу.

Довольный Франческо кивнул:

– Да, вроде полегчало, а то я ведь уж думал, что мне крышка… Серджо, я тебе не рассказал тогда… ничего, сейчас уже могу рассказать.

– О чём?

– Помнишь то утро после урагана? Ты ещё всё время приставал ко мне, почему я такой смурной.

– Ну?

– Я, когда стоял на вахте, видел корабль.

– И что?

– Больше никто не видел.

– Так он далеко шёл, наверно.

– Да нет же! Близко он шёл, я отлично всё разглядел.

В лазарете было очень жарко, но по моей спине пополз нехороший холодок.

– Что за корабль, Франческо?

– Было ещё сумрачно, солнце не взошло… Сперва мне показалось – словно какая-то тень движется мимо. Я посмотрел внимательней – это была не тень, Серджо. Огромный корабль, старый-старый. Корпус весь изъеден, зарос водорослями и плесенью, паруса в дырах, болтаются лохмотьями… Но шёл легко, как новенький… «Сан-Фернандо» за ним не угнаться! А на палубе ни одного живого человека, все мертвецы. Стояли и смотрели на меня… Больше никто из ребят его не видел.

– А почему ты никого не позвал?!

– Сам знаешь, увидеть «Летучий голландец» – дурная примета, – вздохнул Франческо. – Потому и не позвал. Хотел позвать, а потом спохватился.

– Ну вот, так и знал, что помру в этом плавании… – всхлипнул Диего.

Франческо поморщился:

– Я же его увидел, а не ты! Ты-то с чего помереть должен?

– Худо мне, братцы… Ой, как худо… – пожаловался Диего и замолчал.

– Может, всё-таки показалось, а, Франческо? – спросил я. – После такого урагана ещё не то привидится!

– Не знаю. Хорошо бы показалось. – Он потёр глаза. – Ладно, ну его. Самому уже надоело про него думать… Ты там, наверху, не болтай про это. Привет Лусии…

Я пошёл на вахту. Франческо мог бы и не просить – я никому не сказал бы про «Летучий голландец», хотя сам, конечно, тоже его в