Чёртов узел - Олег Васильевич Слободчиков

за жизнь. Ему оставалось сделать последний и, может быть, самый важный шаг, к которому он готовил себя в удачах и невзгодах: достойно отдать свою плоть, поставив точку в виде последнего следа, окропленного собственной кровью.

Пуля чуть выше глаз скользнула по черепу, но не пробила его. Волк дернул головой и судорожно вцепился зубами в тросик петли. И опять он не сдешевил: хрипел, задыхаясь, но не стонал. Виктор перезарядил ружье и выстрелил под ухо. Струйка крови выползла из рыжей шерсти и закапала на стылую землю. Тело вытянулось в последнем выдохе опал мохнатый бок, отпуская на волю загадочную волчью душу.

Охотник высвободил зверя из петли, привязал к задним лапам капроновый шнур, перебросил его через сук, обняв теплую волчью тушу, поднял ее хвостом вверх на уровень своего роста, закрепил конец и сделал первый надрез. Под тонкой шкурой волчьего живота пальцы нащупали инородный предмет. Виктор выковырнул свинцовую дробину, разглядел ее на окровавленной ладони и вспомнил, что точно такая была под кожей у Алика. Лежа на нарах после сытного ужина, почесывая живот, он шутил и радовался, что заряд не угодил ниже. Старая санитарка в морге, помогая обмывать тело, шепелявила беззубым ртом:

– Здоровый, молодой, стреляный и резаный… А вот ведь и ему не судьба пожить…

Выковырнутая скальпелем дробинка лежала на отдельной картонке.

Виктор снял шкуру, вспорол грудную клетку, вынул большое волчье сердце завернул в кусок полиэтилена и уложил в рюкзак. Тушу оставил воронью. Когда замутнели сумерки, он был уже возле балагана. А снег все кружил и кружил. Виктор протиснулся в свое жилище, отряхнулся, растопил печурку. Вскоре стало жарко, пришлось снять куртку, затем свитер. Вот и все. Теперь он на месте, у него есть одежда и продукты. Все хорошо. Немного раздражал запах крови от рук. Виктор бросил окровавленное волчье сердце в черную от копоти кастрюлю, разбил ножом корку льда в ведре, наполнил ее водой.

Еще осенью, спасаясь от мышиных погромов с помощью давилок, мышеловок, он привадил горностая, и тот чуть ли не каждую ночь прибегал в балаган. Не было мышей – здесь для него всегда находился лакомый кусочек. Вот и сейчас горностай, сверкая бусинками глаз, обшаривал рюкзак – то из одного, то из другого кармана высовывался черный кончик его хвоста. Зверек чувствовал запах свежего мяса.

«Почему бы с волками не жить так же?» – тупо глядя на него, подумал Виктор.

Пока готовился ужин, слегка волнуясь, он поджарил коноплю на подсолнечном масле в крышке котелка: совсем чуть-чуть, с ложку. С наивным, как в детстве, ожиданием чуда проглотил затируху, похрустел сухарем, но повторения того, что произошло в Башне, не было.

Стало совсем темно. В балагане пахло вареным мясом. Виктор вынул из кастрюли почерневшее парящее сердце, отрезал кусочек, подул на него, пожевал, с трудом проглотил. Не так, не с теми чувствами должно было происходить братание охотника со зверем: палача с жертвой. Виктор выполз из балагана, откопал бутылку с водкой, плеснул в две кружки: одну – Алику ли, душе ли убитого волка, другую – себе. Выпил, покряхтел, мигая и морщась. Смелей отрезал и разжевал другой кусок сердца, побольше, затем налил жгуче холодной водки, выпил еще, икнул и долго смотрел на почти ополовиненную бутылку, на кружку для Алика. Она стояла как-то нелепо, выпуская из себя терпкий дух. Неверной рукой Виктор взял ее и выплеснул на угли. Печь ахнула, выбросив сноп искр и золы, завизжала, завыла в поднявшемся над ней облаке.

Виктор стряхнул золу с лица и увидел ухмылявшегося Алика.

– Все-таки это был ты? – спросил хрипло. Облако, пьяно улыбаясь, кивнуло. – Не очень больно я тебя?..

Призрак пожал плечами, качнулся и стал падать в угол за печку…

Виктор открыл глаза: через черное от копоти стекло тускло светила керосиновая лампа. Была глухая зимняя ночь. Из-за печки выполз Алик и склонился над товарищем.

– Мне-то что? – сказал отчетливо. – Убить – значит принять на себя грехи. Мне-то теперь амнистия.

Хотелось пить, но вода в ведре и в котелке замерзла. Виктор, не выползая из спального мешка, приоткрыл дверь, достал пригоршню снега, погрыз, вспоминая видения ночи, прокашлялся и сплюнул на пол.

– Уф! Ну и шугалово! – пробормотал, зарываясь с головой в спальный мешок. Подумал при этом: «Лучше не мешать спиртное с травой». Где-то, когда-то, от кого-то он слышал, что они несовместимы.

Зевнув, он снова уснул и до утра спал спокойно.

Проверив петли и капканы после снегопада, Виктор вернулся в избушку под скалой, уж очень любопытно было, как разрешился казус с энтузиастами, к тому же не давала покоя незапертая, взломанная ими дверь. Но, вернувшись, к своему удивлению, он не обнаружил никаких следов посещения избушки после снегопада. Странно, не могли же эти чудики так испугаться, чтобы бросить все и сбежать в город.

Топилась печь, избушка наполнялась теплом, в чистом небе светило солнце, с крыши капало, горы сверкали белизной свежего снега, на глазах вытаивающего на южных склонах и скалах. Виктор колол дрова, запас которых, почти не возместив, изрядно потратили непрошеные гости. Ему надоело восстанавливать выламываемый пробой в двери: надо было либо прятать все вещи и продукты до последней ложки, либо перебираться в другое, отдаленное, место. А сделать это среди зимы не просто. Подумав, Виктор решил выпроводить беспокойных горожан из этих мест, убедив, что никаких снежных людей-карамаймунов – на территории нет. В том, что бородатый Винни-Пух с компанией рано или поздно вернется, он не сомневался.

И действительно, вскоре, около полудня, на тропе показалась группа людей. Впереди, тяжело переваливаясь с боку на бок, с дробовиком в руках шел лоснящийся от пота Винни-Пух. За ним следовали помощники и помощницы. Они тащили под руки двух женщин в тяжелых шубах. Три парня в городском импортном тряпье вели под уздцы груженую лошадь. Этих ребят с телевидения Виктор помнил: когда-то встречался с ними на выставках художников.

Взъерошив отросшие волосы, он скинул сапоги, бросил их под нары, пританцовывая, пробежался по сырому снегу, наделав следов возле избушки. Отогрев ступни у печки, снова вышел на крыльцо и принялся азартно рубить хворост. Каким теплым ни был день, но ко времени, когда подошла группа, ступни ног ломило от стужи.

Винни-Пух даже не поздоровался, елозя взглядом по отпечаткам босых ног. Его круглые глаза полезли на лоб:

– Чего босиком? – спросил, не скрывая потрясения.

– Сапоги прохудились! – бодро ответил Виктор, положил в сторону топор и добавил: – Нервы успокаиваю через голые пятки… Тут какие-то «пидоры» дверь взломали, капканов наставили. Сперва думал, догнать