Чёртов узел - Олег Васильевич Слободчиков

Винни-Пух почмокал губами и, пытаясь хоть как-то восстановить свой авторитет, усмехнулся с бывалым видом:

– Кто же в лесу избу запирает?

– Так ведь туристы – это же твари пакостней мышей, – пародируя Алика, громче заговорил Виктор. – Приперся ночью чуть живой, а у меня полно народу, да еще в хозяина из двенадцатого калибра палят. Это что? В городе так?! Сразу бы в ментовку – спасите, помогите! А я с вами по-благородному – всего-то пугнул… Да у меня документ на избу есть! А ваши еще проверить надо.

Только тут Виктор заметил, что оператор снимает его. И режиссер, веселая богемная бабенка средних лет, с которой когда-то он даже пил вино, его не узнаёт. И не узнает.

Редактор с режиссером слегка отдышались и решили, видимо, отступить от сценария – зря, что ли, тащились в этакую даль? Они по-деловому задымили сигаретами, перестраиваясь на неожиданный сюжет. Инженер с помощником устанавливали микрофон.

– Так это был ты? – переспросил Винни-Пух.

– Ну я! – хмыкнул Виктор.

– А повторить завывание сможешь? – ехидно скривил губы.

Виктор сел на крыльцо и демонстративно начал наматывать прогретые у печки портянки на околевшие ноги, будто ради приличия обувая огромные ступни с черными потрескавшимися пятками.

– Лезь на крышу и толкай в трубу вон ту воронку. – Он наконец надел сапоги сорок седьмого размера, притопнул и сел на порог, выставив всем на обозрение черные подошвы.

Винни-Пух на крышу не полез, послал подручного. Тот под руководством Виктора подвесил ревун над трубой горящей печки, в избе раздался причудливый приглушенный вой. Виктор подкинул дров, звук усилился. Телевизионные дамы, повеселев, поохали, поудивлялись, стали бойко расспрашивать Виктора, кто он такой.

– Алик я! Травник. Пятнадцать лет в горах. Даст Бог, и помру здесь. Траву резать бастыки не дают: говорят, суверенитет, анау-манау, так я волков ловлю на радость чабанам, тем зарабатываю на хлеб и бухло… Кого убили? А, весной-то?… Бичевал со мной один художник. Я так прикидываю, у него хвост был моченый и какие-то разборки с наркушами. Они и мочканули.

Энтузиасты и телевизионщики ушли, конечно, не согласившись с тем, что в этих местах снежного человека нет, но им предстояло объяснение с финансирующими фирмами. И все же они уходили, делая вид, что оставляют Виктора в покое. Даже бутылку водки оставили, откупаясь за свою бесцеремонность. А он отремонтировал дверь, спрятал что поценней из вещей и ушел в верховья Байсаурки со спокойной душой.

Снился сон. Он был долог и чувственен. Виктор открыл глаза и смахнул навернувшиеся слезы. В сумерках рассвета чуть виднелись над головой неотесанные жерди потолка. Ночное видение, прошлое и несбывшееся, ощутимо присутствовали где-то рядом. Казалось, достаточно повернуть голову, чтобы встретиться с ними взглядом. Но Виктор не пошевелился. Видение стало отдаляться и затягиваться ностальгической дымкой забвения. В памяти оставались то ли дверь дома, то ли дверца автомобиля, Людмилка – ни невеста, ни жена, уходя навсегда, обернулась и поцеловала его, как матери целуют детей. Обрывок сна, малый событийный миг, был несоизмерим со снившимся чувством любви и добра. С тоской и болью Виктор понял вдруг, что никто и никогда не любил его так, как ему приснилось, как искала и ждала его душа.

Лежа в темном балагане среди заметенного снегом ущелья, он чувствовал, что привиделось все это неспроста, и связано с каким-то реальным событием. Наверное, Люда вспомнила о нем. Дай бог ей счастья, которого не смог дать сам. Спокойные и добрые мысли струились в голове, как зимняя река под толщей льда. Он думал о своей прожитой жизни так, будто была поставлена последняя точка. Вскоре сон забылся, но снившееся чувство было с ним весь зимний день.

Он высунулся из спального мешка – рассветало, балаган за ночь выстыл, чай в кружке, оставленной возле нар, замерз. Ежась от стужи, Виктор накидал дров в печурку, чиркнул и поднес к бересте спичку. Печь задымила, занялась жадным пламенем, а он прикрыл жестяную дверцу и, как улитка в ракушку, с головой заполз обратно в спальный мешок.

Балаган прогревался, задымленный воздух становился жарок. Виктор раскрылся, а вскоре и вовсе вылез из мешка, сел рядом с печкой, снова подбросил дров, вынул нож, выдолбил круглое отверстие в ведре со льдом, с гулким бульканьем наполнил черный чайник, поставил его на печку, ведро рядом. В балагане стало так жарко, что пришлось распахнуть дверь и пересесть подальше от раскалившейся печки. Надев горячие сапоги, Виктор выполз из своего жилья. Еще не взошло солнце, студеное марево висело над черной полыньей реки, но пресыщенное теплом тело не чувствовало холода.

Вытряхнув из ведра прозрачный ледяной цилиндр, Виктор поставил его на камень возле балагана, пошел за водой, и ему казалось, что за ним тянутся шлейфом тепло жилья и видения ночи, звучавшие в душе томительно и сладостно. Возле речки пышные сугробы блистали крупными кристаллами льдинок. Такими же кристаллами были покрыты кусты и деревья у черной тягучей воды. Нигде и никогда Виктор не видел такого ледово-кораллового леса, но не мог избавиться от чувства, что бывал в нем когда-то давным-давно… Так давно, что и не верилось – с ним ли это было. И тогда так же томилась детская душа, вспоминая свое будущее.

Виктор зачерпнул воды, новогодними игрушками затренькали льдинки в ведре. Он наклонился, прильнув губами к студеному потоку, сделал несколько глотков, крякнул и подумал, что нет напитка вкусней студеной воды, плеснул в лицо: раз, другой, третий, заломило руки. Выстывало тело, по спине пробежал озноб. Быстрыми шагами Виктор поднялся к укрытому снегом балагану, по ходу тело стало послушно вырабатывать свое внутреннее тепло. А день предстоял нелегкий. Надо было идти добывать мясо, без которого запас продуктов не растянуть до весны.

Виктор шел на широких охотничьих лыжах по наметенным сугробам, петли и капканы были пустыми. Прошло полторы недели с тех пор, как последний раз выпал снег, но в темной пади, куда редко попадало солнце, не виделось ни следочка: стыли склоны и деревья, даже само время, кажется, текло здесь замедленно. Тревожно было на душе, будто все живое оставило эту землю до лучших времен.

Но нет! Наконец-то он высмотрел след, потом другой. Не выдержав голода и стужи, мелкими шажками в падь просеменила рысь, понюхала места былых пиршеств и, как кот на чердак, ушла в скалы, на солнцепек. Марал спустился со склона, постоял под елью, водя заиндевелой мордой, прислушиваясь, как подо льдом клокочет ручей, шумно выдохнул облачко пара и ушел