Чёртов узел - Олег Васильевич Слободчиков

Полдень. Над падью показалось солнце. Засверкал снег, резко потеплело. Виктор развел костер на открытом месте. Схватился пламенем и запылал хворост. Охотник не поленился сходить к ручью, раздолбить лед и набрать воды в котелок, потому что из талого снега чай не тот. При этом вспоминал, сколько было в жизни этих костров, и все не похожи, как люди: были и ласковые, добрые, вредные, едкие, ленивые, алчные… Нынешний – трудяга, горит и горит, не швыряясь искрами, не докучая дымом. Виктор смотрел в огонь и видел смутные обрывки ночного сна: странного и нежного.

К вечеру в ельнике с неглубоким снежным покровом он поднял стадо косуль. Уловив звук шагов, вожак, озираясь, вскочил, стал беспокойно осматриваться. Одна за другой повскакивали козы. Скрываясь за деревьями, Виктор бесшумно опустился на колено и поднял ружье, его душа была переполнена трепетной любовью к жертвам и, обмирая от их близости, он спустил курок. Быстро перезарядившись, выстрелил еще раз.

Крупная косуля с длинной шеей рухнула в снег. Через мгновение до Виктора донесся глухой шлепок пули. «Наповал!» – отметил про себя. Другая коза дергалась, лежа на боку и разгребая снег копытцами. Азарта не было. Он с места добил подранка и встал.

Та, первая, так странно напомнившая ему снившуюся женщину, лежала, широко раскрыв глаза: блестящие, знакомые. Опять защемило сердце. Виктор не чувствовал ни греха убийства, ни жалости, ни раскаяния – одно только сострадание за причиненную боль. Ночное видение, воплотившись в некое свое реальное подобие, погасло в душе и забылось. Началась обычная работа.

Перетаскав добычу под дерево, он развел костерок, погрел над огнем озябшие пальцы и вспорол ножом тонкую ворсистую шкуру, обнажив красную теплую плоть… Быстро темнело. Наступала ночь. Снег засверкал отражением поднявшейся луны. Виктор бросил на угли окровавленную печень, предвкушая предстоящее пиршество.

Переночевав возле костра, на рассвете он стал выбираться из пади с тяжелым вислым рюкзаком и быстро вымотался, хотя ел мясо. От несвоевременной усталости подкашивались ноги, промокшая рубаха липла к спине, молотом стучала в голове кровь. Раньше усталость вызывала в нем озлобление и спешку, злоба превращалась в ярость и давала прилив сил. Теперь злости не было. Окружающий мир был полон спокойной и равнодушной доброты: без злобы убивал, без ненависти отдавал свою плоть. В горной тиши Виктору слышался то ли чудный зов, то ли гул водоворота, затягивавшего в иную, лучшую, жизнь, и он, в отличие от бунтовавшего Алексея, готов был отдаться этому зову, как Толя, поднять над головой руки и уйти в свою глубь. Он не думал осуждать тех, кто останется в своем привычном мирке, не станет звать их за собой: в конце концов, их жизнь – их личное дело… Какую-то истину все-таки понял Анатолий Колесников, без страха уходя в бездну. Так думал Виктор, выбираясь к своему балагану с грузом мяса.

* * *

В начале января был обманный солнечный денек, когда после снегопадов и морозов так потеплело, что вовсю закапало с крыши и казалось, будто наступила весна. Высохли южные склоны, заблагоухали сухой полынью и чабрецом. На верхушках елок, возле избушки под скалой, по-хозяйски сидело воронье и лениво каркало. Виктор готовил здесь запас дров и азартно стучал топором, из-за чего не услышал цокота подков на тропе. Он случайно обернулся и увидел всадника. Его лицо было настороженным, как перед выстрелом, поперек седла лежала трехлинейка. Виктор вздрогнул, наклонился, поправляя портянку, ощупал рукоять ножа за голенищем, легонько, одним уголком, воткнул топор и вдруг узнал гостя.

– Жакып?

Старик рассмеялся, и его сосредоточенное лицо добродушно сморщилось, как мех гармони, обнажились розовые десна, пеньком торчащий вбок длинный желтый зуб.

– Здорово, Витька! Сказали, ты здесь живешь. – Гость неуклюже сполз с седла, доверчиво прислонил к крыльцу старую, перемотанную изолентой винтовку. – Слышать-то слышал, а сам еду и боюсь – вдруг охотинспектор? – Жакып залился беспричинным детским смехом. – Ну, как охота, здоровье есть?

Виктор что-то отвечал, серьезно спрашивал о пустяках, при этом как бы видел себя со стороны и сам над собой посмеивался. Чай у него давно закончился, заваривать приходилось травы и корни шиповника, но был сахар, были пресные лепешки. Гость есть гость – сначала накорми, потом говори о делах.

– Давно не ел сахар! – Жакып обиженно замигал морщинистыми веками, насыпал в кружку полную столовую ложку. Звонко размешивая напиток, пожаловался: – Китаец на всем экономит – лепешки да макароны целую неделю.

– Какой китаец? – спросил Виктор.

– Турпачник, Симбай… Он тебя знает. Я ему в помощники подписался на свою голову.

– Почему китаец? Он же казах!

– Ай, – отмахнулся гость, – все они из Китая, репатрианты.

Жакып правильно говорил по-русски. Лишь изредка, при некоторых оборотах, в его речи чувствовался акцент. Позже Виктор узнал, что он родился в семье директора школы – учителя русского языка, но с детства мечтал быть охотником и несколько раз сбегал из дома к промысловикам. Отец ремнем и уговорами заставил его закончить школу и зооветеринарный техникум. Жакып иногда запивал, из-за чего еще в молодости чудом спасся от тюрьмы за махинации с колхозным скотом. После суда он покончил с прежней жизнью: пас скот, охотился, а последние семь лет вообще бичевал. «Трудовую книжку выкинул – пошли они со своей пенсией. Нормальные старики до смерти работают… Возьму десять баранов – вот тебе и пенсия… Как ты думаешь?» – спрашивал, настороженно улыбаясь беззубым ртом.

А Виктор удивлялся, что весной принял этого старика за атамана браконьерской банды, поскольку теперь перед ним сидел пожилой обиженный жизнью батрак. К тому же не такой уж и старик – нерастраченная молодость души пробивалась сквозь морщины. Виктор напрямик спросил, сколько ему лет, и с удивлением узнал, что Жакыпу нет и пятидесяти. И вопрос, и скрытое удивление собеседника были ему хорошо знакомы, он посмеивался, оправдываясь, что суровая жизнь в горах и беспробудное пьянство внизу старят быстро.

– Как батраком стал? Хе-хе, целая история, – шамкал Жакып, обсасывая размоченный в чае черствый кусок лепешки. – Обманул китаец. Осенью приехали сюда из Киргизии на охоту. Он тогда потерял двенадцать телок, плакал: «Ой, ага, помогите, век благодарен буду, весной коня подарю…» Десять коров мы быстро нашли. Мои охотники ушли за перевал перед снегом, а я остался с турпачником. Мы с ним нашли весь его скот, он стал зазывать меня к себе. Я говорил, что свое уже отпас. А он: «Ой, ага, пасти не надо, только живите со мной и советы давайте. Охотьтесь на здоровье, разве иногда по хозяйству поможете…» Я говорю – сын у меня в армии