Чёртов узел - Олег Васильевич Слободчиков

вышел. Был солнечный полдень. Протерев лицо снегом, он хотел прервать прекрасный сон, но ощущение чуда и таинства не проходило. Если бы не брезгливая память о дохляке, его грязной посуде, он был бы вполне доволен ночлегом. Виктор вышел на открытое место, вынул бинокль, стал рассматривать свою избушку и ее окрестности.

Дымила труба, какие-то люди рубили дрова у ручья и, по-видимому, готовились к ночлегу. Надо было как-то выкуривать их из собственного дома. Сначала Виктор хотел сходить в балаган, переобуться и вернуться на правах хозяина, потом пришла в голову озорная мысль. Он пошел к навесу, где колонисты устанавливали генератор. Там когда-то была большая жестяная воронка, сделанная Алексеем. Помнится, весной она еще валялась под навесом и нашлась, даже снег не пришлось разгребать. Нашлась и консервная банка. При помощи ножа и плоскогубцев, которые носил с собой для работы со стальными петлями, Виктор изготовил свисток в виде наконечника, надевающегося на горловину, сунул воронку с жестянкой в рюкзак и хотел уже отправиться вниз, но вернулся в камеру. Переступив через спящего доходягу, он отсыпал из мешка над его головой несколько горстей сухой конопли, плотно затворил за собой окно-дверь и, не оборачиваясь, зашагал вниз.

Вся группа в избушке под скалой не разместилась. Ночевать там остались две девушки и три парня, остальные после ужина подались в кошару, где у них был основной лагерь. Вокруг избушки, где был замечен свежий босой след и сорвана петля, они развесили приманку, фотоаппаратура была наготове. Оставшиеся в избушке знали свои обязанности и были морально готовы к встрече с неизведанным.

Темнело. Полная луна светила сквозь облака, как прожектор в тумане, на открытых участках неба кучками высыпали звезды. В избушке, попугивая девиц, парни рассказывали туристские байки, подступая к страшным историям. Вдруг заскрипела крыша под чьими-то тяжелыми шагами, и раздался жуткий стон. Все замерли. Стон повторился, прозвучав еще громче и пронзительней.

– Эт-та не волки, – стуча зубами, как печатная машинка, прошепелявил кто-то в избушке. Из щели между косяком и дверью высунулся ствол дробовика и прогрохотал дуплет. Но стонущее существо на выстрел не отреагировало: завыло и залаяло так, что жестяная труба задребезжала в камертонном отражении.

Вскоре, пронзая тьму лучами фонарей, энтузиасты повели девиц по тропе, обходя свои же ловушки.

– Так-то лучше! – пробормотал Виктор, спускаясь со скалы, к которой прилепилась избушка.

Замок с двери был аккуратно сорван, горела лампа. Возле печки в котелках томился еще не остывший ужин. «Фу-ты ну-ты – плов с морковью и приправами, кисель…» От одного только запаха у Виктора текли слюни, и закружилась голова. Первым делом он напился остывающим киселем, потом подкинул в печку дров. В трубе завыло, да так, что и у него самого мурашки побежали по спине. Пришлось влезть на крышу, вынуть, подвешенный на тросике ревун. Спустившись в избушку, он доел неземного вкуса плов, запил остатками киселя и долго еще вспоминал его кисловатую сладость.

Спрятав ботинки и надев сапоги, он ждал возвращения энтузиастов к утру, но их не было. Падал снег, укрывавший прежние следы и браконьерские грехи. Виктор помылся, выстирал и высушил над печкой белье – никто к нему так и не пришел. Тогда он приспособил ревун под крышей так, что тот звучал при ночном ветре с гор, затем собрал рюкзак, надел сапоги и рано утром ушел в свой балаган под корнями упавшего дерева.

Снег падал и падал, кружил в замершем без движения воздухе, ложась на следы, превращая их в чуть приметные лунки. Виктор шел по старой скотопрогонной тропе, мысленно ругал себя за то, что отправился в снегопад. Что за дело ему до чудиков, нагло влезших в его избушку? У Лехи было время для продажи свиней. Ну и хватит!

На его пути были три лавиноопасных кулуара, ежегодно перекрывавших тропу. По свежему снегу пересекать их было небезопасно, но возвращаться не хотелось, он спешил в свое укромное одиночество, унося память об ощущениях, пережитых при ночлеге в Башне. А кругом было так бело, будто молока в глаза налили. И с этой белизной отслаивалось с души все преходящее и суетное: «кабан», энтузиасты и даже Алик. Их образы растекались в сознании, как облака на альпийских лугах, исчезали и снова сгущались в свое расплывчатое белое подобие.

Идти становилось все трудней, Виктор все чаще останавливался. Постояв на месте, восстанавливал дыхание и двигался дальше. Не было в этой белизне ни гор, ни волчатника Витьки: лишь снег и одинокая мысль, плывущая в безмерном пространстве. Память о теплом балагане и сухом спальнике согревала и придавала смысл неторопливому движению по снегам.

Виктор подошел к лавиноопасному месту. Свежий снежный покров лежал на предыдущем выбросе, еще не тронутый ни следом, ни бороздкой. Но этот ласковый на вид, пушистый снег ждал малейшего сигнала, толчка, чтобы ударить сокрушительно, резко и жестко, как дужки капкана. Где-то внизу чуть слышно шумела река. Виктор воткнул прочную палку в фирновый вынос под пушистым покровом, новые сапоги с острым не сношенным рантом по подошве долго не могли найти надежной опоры и скользили, елозя под выпавшим снегом. Оставалось совсем немного: шага три-четыре до края, когда Виктор сорвался и поехал на боку, толкая впереди себя пушистую белую волну. Это случилось уже почти в безопасном месте. Не успел он выбраться на тропу, как за спиной ухнуло. Подсеченный снежный покров не удержался и ушел вниз, обнажив старый серый лавинный выброс.

Сход лавины не напугал, не обрадовал Виктора, но влился в его душу великим покоем и великим смирением. Ему повезло. Три петли стояли неподалеку от скотопрогонной тропы. Под елками, где снега было мало, виднелась выстывшая земля, едва прикрытая засохшей на корню травой. Темнеющая цепочка лунок тянулась к ним по укрытой снегом поляне.

Снегопад – не время для охоты. И все же?! Виктор сбросил тяжелый рюкзак, проваливаясь в рыхлый снег, направился к петлям. Там сидел волк. Не шелохнувшись при приближении человека, он достойно взглянул ему в глаза, и не было в том взгляде ни страха, ни боли, ни ненависти – только сознание своей правды, не понятной другим, и исполненного долга. Виктор без азарта и жалости взглянул в эти глаза и снова узнал их.

Передней лапы у волка не было – вместо нее розовая культя с засохшей коростой на суставе. Петля захлестнула шею волка. На этот раз у него не было шанса на продолжение земной жизни, но он, как положено от природы, держался за то, что было дано и предназначено свыше, –