Символ власти - Арсений Евгеньевич Втюрин

причитается тройная вира золотом. За каждого убиенного жителя – двойная вира серебром. Почему столь много? Да потому, что ратники поубивали мирных жителей, а войну мы ни с кем не ведём. Но это ещё не всё. Дом с постройками возвести – тоже забота княжича. Одну виру удержать с Истора за убийство ратника. И самое главное: ежели лодочник захочет, то после уплаты им виры будет повторный суд! По нашей Правде он может нанять бойца на поединок. Думаю, денег ему для этого хватит. Я так решил! Всё. Расходитесь.

Княжой суд был жесток, но справедлив.

Через пару дней после него княжич Вадим сам прискакал в посёлок к старосте Мурашу и привёз с собой серебро, чтобы уплатить за убиенных жителей.

За всех, кроме родичей Истора.

Его самого чёрные вешатели день и ночь искали по окрестностям. И не затем, чтобы расплатиться с ним золотом, а найти и повесить. Так им приказал сделать княжич Вадим, наплевав на законы Новогорода и суд князя Гостомысла. И это было страшно! За такое, прознав, могли казнить.

…Орей непроизвольно вздрогнул и открыл глаза.

Солнце давно освещало завалинку, на которой он уснул. По лицу, шее и спине текли ручейки пота, пропитывая рубаху.

Сотский неспешно поднялся на ноги и направился к реке умыться, а заодно привести свои мысли в порядок.

Глава 40

Тяжёлый топот ног по ступенькам ведущей в опочивальню лестницы заставил его оторвать взгляд от лежащей на столе карты и повернуться в сторону входной двери.

Она с грохотом распахнулась настежь, и весь проём заполнила огромная фигура болярина Таислава.

– Государь! Государь! – прохрипел толстяк. – Князь Гостомысл умер!

Чьи-то сильные руки втолкнули болярина внутрь, освобождая проход. Через него тут же вошли Флоси, Трувор, Синеус, воевода Свентовид и тысяцкий Радигост.

– Ты уверен? – Рюрик медленно поднялся на ноги и вплотную приблизился к Таиславу.

– Так оно и есть! – вместо толстяка ответил Флоси. – Мы с Трувором проверили.

– Как нам надобно поступать? – Великан посмотрел сначала на воеводу, потом на тысяцкого и, наконец, на болярина. – Я никогда не хоронил князей, и, что для этого нужно делать, мне неведомо.

– Ничего хитрого в том нет. – Лёгкая грустная улыбка появилась на круглом лице Таислава. – От викингов мы мало чем отличаемся. Наши народы живут рядом, плавают по одному морю, торгуют и даже воюют друг с дружкой. Потому и обычаев много общих. Скажи, государь, ты помнишь, как хоронили твоего отца, князя Врана, и старого князя Буривоя?

– Знаю из рассказов Флоси и других людей. Меня у крады и поминального костра тогда не было, я поспел лишь на тризну, а потому тебе придётся рассказать нам о захоронениях в Новогороде.

– Что ж, – кивнул головой толстяк. – О чём ведаю, то и поведаю.

Он вытер рукавом вспотевший лоб и снова заговорил:

– Издавна у нас людей хоронят за стенами города на пологом берегу реки. Ежели человек беден и родичей у него нет, то после смерти его в землю закапывают, а коли покойник слывёт богатым и знатным, то на краде в лодке сжигают.

– Ты про князей давай, – махнул рукой Рюрик.

– Ну а таких могущественных людей, как князь и воевода, в лодьях в последний путь провожают. Да ещё могут любимого коня или собаку зарезать и рядом с мертвяком положить. Припасы разные в ноги ставят, оружие подле руки кладут, чтобы в пути дальнем и последнем он ни в чём не нуждался. А потом на закате солнца краду поджигают. Столб чёрного дыма поднимается высоко вверх. Это означает, что сам бог огня Сварог спустился с неба за душой покойника и вслед за солнцем уносит её в царство мёртвых. Краду и лодку постепенно охватывает сильное пламя. Жар становится непереносимым, и люди отходят далеко в стороны от погребального костра. Когда всё дерево прогорит и головешки остынут, люди переберут пепел и золу, соберут оставшиеся кости в большой кувшин, а сверху над ним насыпят земляной холм. И чем он будет выше, тем бо́льшим уважением в народе пользовался покойник. Ну а потом на холме начинается тризна.

Рюрик потряс головой, отгоняя от себя всплывшую перед глазами яркую картину, и буркнул:

– Ты дюже хорошо рассказываешь, болярин! Мне кажется, я на похоронах побывал!

– Скажи, Таислав, а зачем тело сжигают? – не удержался от вопроса Трувор.

– Наши люди верят, что душа, пройдя сквозь огонь, очищается от грязи, накопленной ею за свою жизнь. А тело… – всего лишь прах и пыль, прибежище для души. – Болярин на мгновение задумался. – Это как кувшин для вина!

– Ну-у-у, – фыркнул Флоси. – Ты заговорил словами наших скальдов. Если так продолжишь, то скоро песни слагать станешь.

– Главное я понял, – махнул на них рукой Рюрик. – Давайте делом займёмся.

– С твоего разрешения, государь, мы с тысяцким приготовим всё необходимое для похорон и соорудим краду.

– Лодьи для обряда погребения у нас нет, – проговорил воевода, – но несколько лодок мои люди спрятали в ближайшей протоке. Пригоним самую большую из них и поставим на краду.

– Тебе же, государь, нужно будет договориться с княжичем Вадимом. Пусть пропустит нас в город мёртвых, – снова заговорил болярин. – Да и сам он должен быть на похоронах и тризне вместе с воеводой Видиславом. Как-никак они тоже ваши родичи!

– Что ж, с ворогами разговаривать пойдём мы с Синеусом! Ты, Трувор, бери свой лук и ступай в проездную башню. Будешь оттуда за нами приглядывать, – распорядился князь. – И прихвати с собой длинную палку, привяжи к ней белую холстину и помаши ею. Этим привлечёшь внимание Вадима и его союзников. Они придут обсудить условия сдачи крепости.

Ждать долго не пришлось.

Вскоре зазвенела наматываемая на барабан цепь, поднимая внутри башни железную гюрзу, заскрипели петли ворот и почти следом за ними, дрогнув, стал опускаться деревянный мост-настил через ров.

– Пора, – тронул конунг за плечо брата и первым шагнул в приоткрывшийся проход в воротах.

Едва ступив на мост, Синеус увидел идущих им навстречу княжича Вадима и воеводу Видислава.

Родичи шли медленно и с опаской, изредка бросая взгляды на верхний ярус башни.

– Ишь как им страшно! – хохотнул Рюрик. – Головами так и вертят, боятся в грудь стрелу поймать!

Они встретились в поле в двух десятках локтей от моста и встали друг напротив друга.

– Ну что, – ехидно улыбаясь, первым заговорил княжич Вадим. – Совсем тяжко вам в Новогороде? Решили открыть ворота и сдать крепость?

Из подбоченившейся фигуры родича исходило столько горделивой уверенности, что конунг невольно фыркнул:

– Не могу смотреть на тебя без смеха, княжич! Каким ты раньше был