Золотые ножи. Вечера у маркизы - Поль Анри Феваль

вы будете вынуждены отвернуться от собственной совести. Именно поэтому я, женщина, достигшая того же возраста, что и ваша любимая мать, собираюсь рассказать вам о том, о чем обычно говорят только на исповеди или во время молитвы…

Она умолкла. Я безуспешно пытался ее понять. Однако в моей душе уже возникло чувство волнительной благодарности за одно лишь намерение, которое высказала эта благородная женщина, занимавшая несравненно более высокое положение, чем я. После побега из дома архиепископа внутри меня ожили самые темные стороны моей натуры, она же оживила все светлое, что хранилось в моей душе. Поверьте, дорогие слушатели, в моей натуре немало светлого, и то, как изменилась моя жизнь после разговора с княгиней, служит тому подтверждением.

Внезапно княгиня заговорила. Каждое слово давалось ей с большим трудом. Казалось, что она преодолела тяжкие сомнения перед тем, как сказать мне:

– Мое дорогое дитя, в этом мире никто не может избежать последствий первородного греха. Какое бы положение ни занимал человек, он беззащитен перед высшей истиной, которая гласит: мир, в котором мы живем, обрекает нас на тяжкие испытания. Когда уверяют, что лишь в покое совершаются церковные таинства, когда прославляют покой священника, монахини или супруги, никогда не имеют в виду, что покой абсолютен. Он всегда относителен. В утверждении об относительности покоя содержится намек на тот факт, что тревога и волнение неизбежно сопутствуют мирской жизни, и что житейские бури неизбежно настигают людей неординарных, не подчиняющихся общим житейским правилам. Я бы уподобила житейские правила своего рода щиту, но между щитом и непроницаемой эгидой, которой, согласно легенде, обладала Минерва, огромная дистанция.

Но оказывается человек может стать обладателем легендарной эгиды. Для этого надо лишь подчиниться правилам, уподобив их непроницаемой оболочке, которая будет верно вам служить. Подчините свою совесть правилу, и вы увидите, что правило – это золотая оправа, а совесть – сам бриллиант.

Когда мне исполнилось двадцать два года, я уже шесть лет, как была замужем. Князь был всего лишь на пару лет старше меня, то есть он и сам был совсем молодым человеком. Так устроена жизнь, что мужчины долго остаются молодыми в сравнении с нами и за счет нас, тогда как женщины подобны солдатам, сражающимся с неприятелем: каждый прожитый женщиной год сокращает ее молодость минимум на два года.

Что собой представляет мирская жизнь, я узнала только после замужества. Из монастыря я сразу попала в дом моего мужа. Поэтому в мирской жизни у меня совсем не было друзей, но зато, будучи в монастыре, я свела знакомство, воспоминания о котором до сих пор хранятся в глубине моего сердца. Дружба с Мари де Рие заменила недоступную мне радость семейных отношений, поскольку я была сиротой и единственной дочерью своих родителей. Все, что я не смогла получить в кругу семьи, дала мне Мари. Она стала моим счастьем и сердечным другом. Я любила ее в тысячу раз больше, чем возможно любить родную сестру.

Живя в монастыре, я была очень серьезна, благоразумна и несколько холодна. В отличие от меня, отважная и блистательная Мари, эта прекрасная, остроумная и шаловливая чаровница, благодаря своему живому воображению заранее предвкушала все удовольствия и радости мирской жизни. Я же в ходе наших бесед старалась умерить ее пылкие устремления. Даже имена, которые мы дали друг другу, по-своему символизировали особенности наших характеров: она звала меня Кармелиткой[72], а я шутки ради называла ее Княгиней.

Однажды в монастырь приехала с визитом одна ее родственница. Они долго о чем-то беседовали в комнате для свиданий. После того как они расстались, у Мари были красные от слез глаза. У нас никогда не было секретов друг от друга. Я поинтересовалась причиной ее слез, но она ничего не ответила и еще сильнее расплакалась. Затем с печальной улыбкой, от которой сжалось мое сердце, она сказала:

– Похоже, что княгиня – это ты, а я – кармелитка.

С того дня я уже никогда не видела Мари веселой. Теперь она была задумчива и молчалива, и только мне иногда удавалось оторвать ее от тоскливых дум.

– Ах, сестренка, – говорила она мне, – что станет со мной, когда мы расстанемся?

Я тоже постоянно думала об этом. Мне очень хотелось раскрыть ее тайну. В том, что у нее была какая-то тайна, я нисколько не сомневалась. Но Мари упорно молчала, а я боялась ее расспрашивать. Мне понадобилось три дня, чтобы решиться сказать ей о том, что я выхожу замуж. Но едва я заговорила об этом, как она страшно побледнела.

– За кого ты выходишь, сестра? – резко спросила она.

Я назвала ей имя моего будущего мужа.

Она опустила глаза и так печально улыбнулась, что у меня едва не разорвалось сердце.

– Вот и сбылась первая часть моего предсказания, – прошептала она. – Ты стала княгиней, неужели мне суждено стать кармелиткой?

Мари отказалась присутствовать на моей свадьбе, а ведь она так мечтала о светской жизни! Я добилась, чтобы князь позволил ей постоянно быть со мной, но она отклонила мое предложение. Поначалу я часто навещала ее, но постепенно у меня появились другие заботы. Бог благословил первые годы нашего брачного союза, и вскоре я стала матерью. Однако ни великая любовь, ни великие радости не стерли из моей памяти воспоминания о Мари. Я по-прежнему любила ее и люблю до сих пор, как дорогую нежную сестру.

В тот самый день, когда родился мой сын, я получила от Мари письмо, в котором она сообщала, что стала послушницей в монастыре кармелиток. Письмо дышало любовью ко мне и благочестием, но сквозь каждое его слово проступала искренняя грусть. У Мари по-прежнему была какая-то тайна. Человек, конечно, может уединиться в монастыре, но страдание не отпустит его, где бы он ни находился. Расставание с Мари повергло меня в глубокую печаль.

Послушникам не разрешается писать письма, а видеться мы могли крайне редко. Все же я посетила ее вместе с моим маленьким сыном, и она поцеловала его, пряча глаза и заливаясь слезами. Через несколько месяцев она дала обет, после чего мы расстались навсегда.

Новых друзей я не завела по той же причине, по какой невозможно вложить в свою грудь другое сердце. Вся моя жизнь теперь складывалась из выполнения светских и домашних обязанностей, при этом и в свете, и дома я полностью принадлежала своему мужу, который любил меня без памяти. Так продолжалось шесть лет. Я ведь уже сказала, что сама история началась в тот год, когда мне исполнилось двадцать два.

Слушайте внимательно,