Золотые ножи. Вечера у маркизы - Поль Анри Феваль

часа. Таким оказался результат предпринятого мной испытания. Правда, у меня еще оставалось барахло, купленное у старьевщика, включая золотые пряжки и массивную серебряную гарду шпаги, за которые я отдал пятьдесят франков.

Да какая там шпага! Я больше не повторял, как заклинание: «Черт побери!» Я на полном серьезе собирался броситься в Сену с парапета Пон-Нёф[71].

Поникнув головой, я спускался по ступеням Оперы, раздавленный постигшим меня несчастьем. Неожиданно я услышал, как кто-то позвал меня: «Дени!»

Это мое имя. Я получил его при крещении. Мне показалось, что я узнал этот голос. Я вяло повернул голову и увидел карету. Она стояла в тупике, который именовался Дворик Урри. На его месте сейчас проделан проход на улицу Валуа. Через застекленную дверцу я разглядел спокойное ласковое лицо княгини Ламбеск. Мне сразу захотелось сбежать, но тот же голос требовательно произнес:

– Дени, подойдите ко мне!

Я застыл в нерешительности, но все же подошел. Дверца кареты была открыта. Княгиня велела мне сесть в карету, и ее великолепные белые лошади рысью помчались в сторону улицы Сен-Доминик. Княгиня долго молчала, а потом печальным голосом спросила:

– Дени, что означает этот маскарад?

Я ответил, не отдавая себе отчета в том, что говорю:

– Я не хочу возвращаться к монсеньору.

– Но почему, Дени?

– Потому что он злой человек и у него невыносимый характер.

– Ваша карьера на церковном поприще… – проговорила княгиня своим обычным ласковым голосом.

– Сударыня, – прервал я ее, – я не хочу становиться священником.

– А кем вы хотите быть, Дени?

– Я хочу умереть, – ответил я и залился слезами.

Княгиня надолго погрузилась в молчание. Мы въехали на улицу Сен-Доминик и остановились у ворот ее особняка.

– Прощайте, сударыня, – с трудом выговорил я, – поверьте, я всегда буду помнить о вашей доброте…

– Замолчите, Дени, – отрезала она. – Извольте следовать за мной. Мне надо с вами поговорить.

Мы вместе прошли по парадной лестнице особняка. Княгиня отправилась в свои покои, а я в одиночестве ждал ее в гостиной, где висел портрет архиепископа, написанный в полный рост. Я встал перед портретом и злобно взглянул на него. Мне показалось, что на его почтенном лице застыло выражение презрения и недоброжелательности.

– Вот, значит, кого католический мир почитает, как святого! – воскликнул я. – Ну что ж, Господь непременно узнает, что он одним единственным словом разрушил мою карьеру, и смерть несчастного ребенка тяжким бременем ляжет на его душу!

– Вы сошли с ума, Дени, – раздался за моей спиной ласковый голос княгини. – Все равно я не могу поверить, что у вас злое сердце. Бедное дитя, садитесь рядом со мной и поговорим. Что с вами произошло?

Тут я страшно возбудился и принялся с жаром рассказывать ей об обидах, нанесенных мне монсеньором. Я был уверен, что горечь моих слов потрясет ее до глубины души. Она терпеливо выслушала меня.

– Вы все сказали, Дени? – спросила она, когда я закончил свою пламенную речь.

– Разве этого недостаточно? – весьма непочтительно воскликнул я.

Она улыбнулась и прикоснулась своей прохладной рукой к моему пылающему лбу.

– Нет, этого недостаточно, Дени, – ответила она. – Этого недостаточно, чтобы предъявить столь тяжкие обвинения человеку, чистое сердце которого вместило в себя безграничное милосердие и сострадание.

– Вы знаете его, сударыня, лучше, чем я, – ответил я, чувствуя, как во мне закипает раздражение, – и у вас, разумеется, есть основания для такого рода утверждений.

Со всей ответственностью утверждаю, что в тот момент я нисколько не опасался утратить дружеское расположение ко мне моей благодетельницы. Она же терпеливо сносила мои бестактные реплики, оставаясь при этом спокойной и безмятежной.

– Да, Дени, – ответила она, – я действительно знаю его лучше, чем знаете вы, мой друг, и у меня имеются серьезные основания утверждать то, что вы от меня услышали… Если здесь повешен портрет Кристофа де Бомона, причем в одном ряду с портретами моих предков, – сказала она, сдерживая охватившее ее волнение, – то для этого имеются очень веские причины…

Она замолчала и погрузилась в размышления. Мне же хотелось, чтобы мой визит к ней поскорее завершился.

– Где вы намерены провести эту ночь? – неожиданно спросила она.

Я, по правде, об этом еще не думал. От мысли, что я остался один-одинешенек, у меня сжалось сердце, и я ответил со слезами на глазах:

– Не спрашивайте об этом, сударыня, и позвольте мне откланяться.

Я попытался встать, но она жестом вернула меня на прежнее место. Вновь наступила тишина.

Наконец она заговорила.

– Дени, – сказала княгиня, – в жизни каждого человека время от времени наступают черные дни. Вы мне интересны, я вас полюбила и поэтому хочу преподать вам полезный урок. Но вы еще недостаточно повзрослели, дитя мое, чтобы я была с вами полностью откровенна… и вы, возможно, не поймете меня в полной мере, тем более, что именно сейчас признание, которое я пытаюсь сделать, дорогого стоит… оно в тысячу раз дороже, милый мой Дени, чем любая часть моего состояния, которой я могла бы вас одарить.

– Сударыня… – пробормотал я, отчаянно пытаясь понять смысл сказанных ею слов.

– Дени, – остановила меня княгиня, – вы испытываете ко мне теплые чувства?

– О, госпожа княгиня!..

– Может ли тронуть вашу душу пример из моей личной жизни?

– Разумеется, сударыня… но какое отношение?..

– Я уже сказала вам, что в жизни каждого человека наступают ужасные роковые времена, – перебила меня она, понизив голос. – Такое случается и с мужчинами, и с женщинами… Еще хочу сказать, что Бог может услышать человека, но лишь при одном условии: если человек способен долго бороться и терпеливо страдать… Я верю в ваше предназначение, Дени. Не существует человека, чья воля толкнула вас на тот путь, по которому вы шли еще вчера, и с которого сегодня в припадке безумия вы пытаетесь сойти. Я бы никогда не пожелала вам стать священником, если бы вы могли в ответ представить хотя бы одно серьезное возражение или продемонстрировать истинное отвращение к этому поприщу. Даже если бы я увидела, что после серьезного размышления у вас сохранились хотя бы минимальные сомнения и неуверенность, я не стала бы вас уговаривать. Вместо этого я сказала бы вам: «Размышляйте, постарайтесь познать самого себя». В принципе достаточно того, что вас однажды посетила мысль о церковном служении. Одна эта мысль равнозначна взятому на себя обязательству, и, хотя перед Богом и людьми вы все еще сохраняете свободу выбора, тем не менее ваш отказ равнозначен отступничеству по отношению к самому строгому и непостижимому судье, коим является ваша совесть. Хочу пожелать вам, Дени, чтобы в вашей жизни никогда не наступил такой день, когда