Золотые ножи. Вечера у маркизы - Поль Анри Феваль

Первые минуты, проведенные в постели, были ужасны. Но затем Бог послал мне утешительную мысль. Я подумал, что эта сумка из хлопчатобумажной ткани настолько огромна, что каждый предмет тонет в ней, словно в открытом море. Чтобы его выудить оттуда, потребуется целая экспедиция. А что, если мое письмо пролежит в сумке до тех пор, пока не умрут мадам Буур, ее муж, аграрий и кавалерийский капитан? Всего-то и надо, чтобы эти четверо отправились на тот свет!

В итоге я заснул и мне приснился долговязый Жюль, говоривший мне: «Ты сильно вырос в моих глазах!»

Утром я уже ничего не помнил. Так уж устроены дети.

Но пока я выбирался из кровати, кто-то решительно постучал в дверь моей комнаты. Я мгновенно покрылся холодным потом.

– Не входите! – в ужасе закричал я. – Я в ночной рубашке!

Я надеялся, что если за дверью стоит офицер со своей саблей, то он не осмелится сразу войти, а сам я тем временем безнадежно искал, куда бы мне спрятаться. Дверь все же открылась, будто я предложил войти. Оказалось, что ко мне явился увалень из нотариальной конторы Буура, служивший там посыльным.

– Как дела, господин Шарль? – спросил он.

– Неплохо. А как вы сами и ваши домашние?

– Потихоньку, дома все в порядке. Спасибо… Вот вам письмо от хозяйки. Меня послали лично к вам…

– Мне письмо? – в ужасе воскликнул я.

Сельский скороход положил письмо на стол, потянулся и промямлил:

– Вы очень достойный человек, господин Шарль… так я им и передам…

Почерк на конверте принадлежал кому угодно, только не нотариусу!

Моя Клементина прислала мне ответ! Прав был Жюль, когда говорил: «Женщины не способны устоять перед нами».

Вот что написала моя Клементина:

«Дорогой Шарль,

у меня к тебе очень важное дело. Нам надо поговорить. Приходи через час к воротам Юлия Цезаря, я буду тебя ждать.

Навеки твоя

Клементина».

Сами видите, она немедленно назначила мне свидание. Все-таки женщины совсем потеряли стыд. Я был ошарашен и одновременно смущен свалившимся на меня счастьем. А еще я не был готов вот так открыто продемонстрировать жителям Безансона, что у меня есть любовница.

Кроме того, мне хотелось, чтобы Клементина сменила туфли и оставила дома свою матерчатую сумку.

Однако отступать было поздно. Я надел белую рубаху, тщательно вычистил свои лучшие ботинки, начистил полировальным камнем пуговицы на школьной форме и вылил на волосы весь остаток помады. Почему-то мне показалось, что я стал законченным негодяем. Тщательно подготовившись, я ускользнул из дома, а оказавшись на улице, придал своему лицу наглое выражение и стал вызывающе поглядывать на прохожих.

Только не подумайте, что я стал жертвой мистификации. Моя любовница действительно ждала меня у ворот Юлия Цезаря. На ней было новенькое платье и туфли цвета терновой настойки, а в руках она держала крохотную сумочку из черной тафты. Можно было не сомневаться: любовь подвигла ее на кокетство.

– Дорогой мой Шарль, – проговорила она, пока я, краснея и конфузясь, топтался подле нее, – значит, ты меня любишь?

– Такое возможно, – ответил я, копируя стиль моей матери. Я так смешался, что на большее был не способен.

– Тогда поцелуй меня – предложила она.

Я прижался к ней щекой.

– Нет, дорогой Шарль, не так!

Мне захотелось плакать, а она не унималась:

– Мой дорогой Шарль, тебе известно, что такое любовь?

– Еще бы! – сказал я.

Только сейчас я почувствовал прилив отваги.

Она взяла меня под руку, и мы вышли из города. Был ранний час, и мы не встретили никого из знакомых. Эх, вот бы на нашем пути оказался долговязый Жюль!

Я никак не мог набраться мужества и взглянуть на Клементину.

Счастье вдруг показалось мне вещью запретной и недостижимой.

– Как же так, дорогой Шарль, – сказала она, – ты не хочешь сжать мою руку?

– Конечно, хочу, – ответил я.

– Скажи, дорогой Шарль, ты совсем не испытываешь угрызения совести оттого, что заставляешь меня пренебречь долгом и пойти по неверному пути?

Я почувствовал, что такая мысль щекочет мое самолюбие.

– Будет вам! – воскликнул я. – Давайте забудем о предрассудках!

– Я очень бы этого хотела, дорогой Шарль… но способен ли ты защитить меня?

– Еще бы! – лихо ответил я.

– Мой муж очень ревнив, – продолжала гнуть свое Клементина.

Я уже и думать забыл об этом Бууре. Но тут передо мной вновь замаячило его недовольное лицо, искаженное тиком. Тем не менее я напустил на себя свирепый вид и ляпнул:

– Тем хуже для него!

– Луи очень строг… – продолжала твердить моя возлюбленная.

– Какого черта, ведь я мужчина! – пробормотал я неуверенным голосом, который уже начал дрожать.

– А Антонен просто ужасен, когда вспылит!

Не могу передать словами, до чего тяжелыми показались мне в этот момент кулаки деревенского жителя, и какой нереально длинной почудилась сабля капитана кавалерии. У меня тут же возникло желание немедленно смыться.

– Так что же? – спросила Клементина. – Ты колеблешься?

– Вот еще! – ответил я. – Три человека – это ничто!

– Значит, ты способен защитить меня, слабую женщину, от всех этих тиранов! – восторженно воскликнула она.

– Ни о чем не беспокойтесь, – пробормотал я сквозь зубы.

При этом я подумал: «Какова Мессалина![66]»

К тому времени мы ушли далеко в поля.

Она огляделась и сказала:

– Иди ко мне, Шарль, я прижму тебя к своему сердцу.

Только в тот момент я понял причины странного поведения Иосифа по отношению к жене Потифара[67]. Я был готов пожертвовать рукописью «Рассуждений о назначении усиков насекомых» за возможность уклониться от объятий моей Клементины.

Тем временем эта слабая женщина, которую я поклялся защищать, обхватила меня поперек туловища и, как зонтик, сунула себе под мышку. Затем, явно злоупотребляя охватившим меня оцепенением, она проворно отстегнула бретельки, поддерживавшие мои штаны, в результате чего штаны, лишившись помочей, упали на землю. И вот посреди мягкого гула и стрекотания, висевших над сонными утренними полями, раздался звонкий шлепок. Это была порка, устроенная мне Клементиной…

– Ах, бедный Нодье! – сказал Шатобриан, смеясь во весь голос.

Все собравшиеся последовали примеру знаменитого автора «Мученика»[68]. Безмолвствовал только Бальзак, очевидно, размышлявший о том, как он втиснет эту незатейливую историю в будущие главы «Человеческой комедии».

– Знаете, она могла бы бить меня не так сильно, – простодушно вымолвил Нодье среди всеобщего веселья. – Каждый ее шлепок сопровождался звонким щелчком, какой издает кнут кучера почтовой кареты. Закончив порку, она поставила меня в мокрую траву и очень ласково сказала:

– Мой муж и оба мои брата