Золотые ножи. Вечера у маркизы - Поль Анри Феваль

– Париж спит, – ответил О’Брайен. – Нет больше ни политики, ни литературы. Осталась только биржа… Правда, говорят об одной женщине…

– О какой женщине?

– О герцогине де Ривас.

Элен побледнела и украдкой взглянула на Альбера, который отвел глаза.

– Что же говорят о герцогине де Ривас? – спросила маркиза.

– Что она овдовела, – ответил генерал, – и что ее сердце страдает от большой любви.

– Что вы говорите! – воскликнул Розен. – Герцог умер!

– Она все так же красива? – спросила маркиза.

– Одному Богу это известно, сударыня, – с серьезным видом ответил генерал. – Люди больше не видят ее лица.

Все с удивлением взглянули на него. Генерал пересадил девочку на колени миссис Тэлбот, достал из кармана маленькую шкатулку, обтянутую шагреневой кожей, и передал ее молодой графине де Розен.

– В последний раз я слышал ее голос сквозь монашескую вуаль, – сказал он. – Накануне она дала монашеский обет. Меня она позвала, чтобы я передал шкатулку нашей Элен.

Графиня де Розен дрожащей рукой открыла шкатулку. В ней лежали хрустальный медальон с прядью светлых волос и письмо.

Элен взглянула на светлые волосы своего мужа, и ее глаза вспыхнули.

– Прочитайте письмо, – сказал старый О’Брайен.

В письме говорилось:

«Я отрезала их, когда он спал. Было это ночью. Он очень страдал, а я сидела у его изголовья. Теперь я возвращаю их вам, дорогая сестра. Я же умерла для этого мира. В том числе и для воспоминаний. Прощайте, любите его и будьте счастливы. Сестра Кармель».

Элен поцеловала медальон и сожгла письмо.

Вечера у маркизы

I

Юные годы Шарля Нодье[59]

У госпожи маркизы… Однако здесь позвольте мне прерваться и отметить, что в те времена, когда эта новелла впервые была опубликована, у меня имелись веские основания для того, чтобы скрыть от широкой публики имя госпожи Рекамье[60], выведенной здесь под именем маркизы. К великому сожалению, в наши дни подобных оснований уже нет, и теперь я могу признаться, что дело происходило в Аббэ-о-Буа. Так уж было заведено, что по окончании обеда у госпожи маркизы кто-нибудь обязательно рассказывал некую историю, и читатель, разумеется, заметит, что отнюдь не человеку с улицы доверялась ответственная роль рассказчика.

Госпожа Рекамье

* * *

Обед подошел к концу. Шатобриан, опираясь на руку хозяйки дома, подошел к большому каминному экрану и занял рядом с ним свое излюбленное место. Виктор Гюго задумался о чем-то своем, сидя неподалеку от Сен-Бева, а Мюссе, тогда еще совсем молодой, сидел прикрыв глаза, словно вслушиваясь в какие-то лишь одному ему ведомые серенады. В числе сотрапезников здесь присутствовали также Бальзак, Виньи и еще несколько знаменитостей, давно причисленных к лику бессмертных.

Маркиза сказала: «Сегодня ваша очередь, господин Нодье[61]. Расскажите нам свою историю».

Бальзак широко раскрыл глаза, давая понять, что готов с жадностью внимать каждому слову. Шатобриан, несмотря на болезнь, с усилием улыбнулся и поближе придвинул кресло.

Нодье не заставил себя упрашивать, однако на его лице промелькнуло выражение, какое бывает у ребенка, которому неожиданно задали каверзный вопрос. Хочу предупредить читателей, что я не склонен ставить перед собой невыполнимые задачи и поэтому не буду воспроизводить здесь особые манеры и формы изложения, присущие этому почтенному рассказчику, в частности его изысканное простодушие и наивность, хорошо знакомые просвещенной публике.

Я просто перескажу вам историю первой детской влюбленности и донесу ее до читателей в том виде, в каком она запечатлелась в моей памяти.

Начал он так:

– Случилось это в середине 1797 года. Мне в ту пору уже исполнилось пятнадцать лет. Я учился в предпоследнем классе лицея и писал свою первую научную работу, которая называлась «Рассуждения о назначении усиков у насекомых и об их органе слуха…»

Тут рассказчику пришлось прерваться, потому что послышался скрипучий смешок Бальзака, который сказал:

–Как же далеко это отстоит от «Сказки о короле Богемии и семи его замках»[62].

– Так и есть, – ответил Нодье. – Мне и поныне непонятно, каково мое литературное призвание. Полагаю, что я всегда был и остаюсь библиофилом. Однако вернемся к моей истории. После пасхальных каникул я возвратился в лицей Безансона и тут выяснилось, что все мои школьные товарищи охвачены грубой мужской истомой. Так уж сложилось, что в жизни учеников предпоследнего класса пасхальная неделя всегда играет особую роль: именно в эти дни подростками впервые овладевает страсть.

Итак, все мои товарищи вернулись обуреваемые страстями. Каждый из них разом потерял покой – от долговязого Жюля, который уже начал прикладываться к ликеру, до Марсьяля, нашего minus habens[63], излюбленного объекта насмешек господина учителя.

Шарль Нодье

И у каждого из них уже была своя пассия. Не прошло и недели, как мои порочные и совершенно счастливые товарищи стали причиной смятения, охватившего город Безансон. В Жюля без памяти влюбилась жена секретаря суда, Фредерик покорил сердце жены мирового судьи, приходившейся ему тетей, из-за Армана утратило покой семейство присяжного поверенного, а Марсьяль сбил с пути истинного горничную своей матери.

Все эти несчастные женщины не смогли устоять перед своими новоявленными кавалерами. И ни один из пылких воздыхателей, вступив в любовную битву, не потерпел поражения.

На фоне столь славных триумфаторов я выглядел весьма бледно, поскольку не мог похвастаться ни одной победой. Их оскорбительное превосходство ввергало меня в горькое уныние. По четвергам, как только заканчивались занятия, они выбегали из школы в шляпах набекрень и сразу было видно, что это настоящие мужчины и баловни судьбы.

Я же по четвергам шел к своей матери, и она водила меня на прогулку по древнеримским развалинам, куда сроду не забредала ни одна душа, которую можно было бы соблазнить. После прогулки я добавлял несколько страниц к «Рассуждениям о назначении усиков…», а вечером, повесив нос, возвращался в лицей.

Зато все остальные по возвращении в лицей выглядели в точности, как Ришелье после интимного ужина, и каждый спешил рассказать о своих преступных похождениях. Бедные мужья славного города Безансона!

А еще каждый считал своим долгом спросить меня:

– Ну а ты, Шарль, так и останешься дурак дураком?

Я смущался и не знал, что ответить. Мысль о том, что мне далеко даже до minus habens, я имею в виду Марсьяля, начисто лишала меня