Золотые ножи. Вечера у маркизы - Поль Анри Феваль

В итоге я до того отчаялся, что не решался смотреть в глаза моим торжествующим товарищам.

Удивительнее всего, что мне ни разу не пришло в голову усомниться в истинности их любовных побед. Я совершенно искренне считал их счастливчиками.

И вот за две недели до начала каникул в припадке безнадежной тоски я решился раскрыть свою душу и попросил верзилу Жюля объяснить мне, каким способом он одерживает свои победы. Я так прямо и спросил: «Как тебе удалось покорить жену секретаря суда?»

Жюль ответил:

– Ты так и не понял, бедняга? Да это же проще простого! Тут главное не теряться. Женщины не могут устоять против решительности и натиска. В таком деле нужна лишь отвага.

– Вот ее-то у меня и нет, – признался я.

– Это и так понятно, бедный Шарль. Зато мы, как увидим женщину, сразу идем на приступ. Говори ей, что хочешь, и готово дело!

– Как это: что хочешь?

– Говори первое, что придет тебе в голову. Никто не станет в этом разбираться. Главное решиться.

– На что решиться? – настырно спросил я, чуть не плача.

Даю голову на отсечение, что Жюль, как и я, не знал ответа на этот вопрос.

–Ты просто глуп,– сказал он, глядя мне в глаза.– С женщинами надо шутить, их надо веселить, можно, например, хихикать над учителями… Тогда они начинают понимать, что тебе кое-чего хочется… что ты отвязанный… что ты потешный… что ты, черт побери, молодой!

Он покровительственно похлопал меня по плечу.

– Надо быть полным придурком, чтобы в твоем возрасте оставаться невинным! – сказал он. – Если не можешь заставить себя раскрыть рот, тогда сядь и напиши письмо!

Эта мысль настолько меня поразила, что я даже ощутил прилив отваги. Перо и чернила всегда придавали мне уверенность. Пока я обдумывал первую фразу будущего любовного послания, Жюль распрощался со мной, бросив на ходу:

–Возьми себя в руки! Если и после каникул ты не обзаведешься страстишкой, тогда никто и разговаривать с тобой не будет!

Я был поставлен перед выбором: любовное приключение или бесчестье, и никаких промежуточных вариантов!

Я стал стремительно худеть. В конце семестра я не получил ни одного поощрения. Мои «Рассуждения о назначении усиков…» не продвинулись ни на шаг.

Уезжая домой на каникулы, я взял с собой толстую пачку сочиненных мною любовных посланий. Для того чтобы в этих письмах появился адресат, требовалось лишь одно: обзавестись любовницей. Я серьезно и добросовестно обдумывал возможные кандидатуры дам, к которым следовало воспылать страстью, понимая, что в противном случае меня неминуемо подвергнут остракизму. При этом я решительно отметал любые особые условия и ограничения. Мне было абсолютно безразлично, будет ли она блондинкой или брюнеткой. Что касается роста и лица, то тут также допускались практически любые варианты. И только в отношении возраста я установил четкие ограничения: не моложе четырнадцати лет и не старше сорока пяти.

Передо мной открывалось широчайшее поле деятельности. При почти полном отсутствии ограничений мои возможности, как мне казалось, были безграничны. Однако я так ничего и не смог найти! Точнее говоря, все, кого я находил, внушали мне невыносимый ужас. От одной лишь мысли, что та или иная особа получит мое пламенное послание, я весь покрывался гусиной кожей.

Для своего возраста я был слишком маленьким, щуплым и выглядел как ребенок. Моя мать, уроженка Франш-Конте, была красивой и доброй женщиной, отличавшейся благодушием и медлительностью. Она и представить себе не могла истинных причин моего постоянного уныния. Беседуя обо мне со своей подругой мадам Буур, с которой они были неразлучны, мать по обыкновению говорила:

– В прежние времена я бы сделала Шарля священником… в прошлом семьи от этого только выигрывали.

Я приходил в отчаяние, слыша эти слова.

А как же любовная страсть? Моя любовная страсть! Даже в глазах своей матери я мог бы возвыситься лишь благодаря любовной страсти!

Уже упомянутая мадам Буур приходила к нам четыре раза в неделю. В остальные дни мать наносила ей ответные визиты. Мадам Буур была замужем за главным нотариусом города Безансона. Обе они ежедневно часов по семь сидели лицом к лицу, произнося время от времени пару слов, которые выговаривались в особой тягучей манере, присущей жителям Безансона. Каждый день они говорили примерно одни и те же слова, причем каждое слово произносилось в одно и то же время.

Это правило соблюдалось с неукоснительной точностью. Нельзя сказать, что они дружили. Просто они не могли обойтись друг без друга.

Не знаю, хоть убейте, была ли мадам Буур красива или уродлива. В моем понимании она и возраста не имела. Это была просто мадам Буур, что-то вроде мебели, которую я привык видеть на одном и том же месте.

Если бы меня попросили ее описать, я бы сказал, что женщина она была высокорослая и носила просторную одежду из черной ткани. Специально для нее в нашем доме в одном из ящиков комода держали гофрированный чепец. Приходя к нам, мадам Буур неизменно надевала его, предварительно сняв шляпу. Она всегда приносила с собой вязание, которое доставалось из огромной ситцевой сумки в цветочек, висевшей у нее на плече на длинной зеленой ленте. Усевшись, она вешала сумку, пропустив ленту через выступ на спинке стула.

Таким образом, сумка висела позади нее, находясь вне поля ее зрения.

Последнее обстоятельство приобрело особую важность. Отныне на нем строились все мои надежды, и оно стало отправной точкой моего счастья и причиной всех последующих несчастий.

Мадам Буур ни разу в жизни не сказала мне ласкового слова. Зато она частенько направляла на меня добродушный взгляд и, зевая, говорила:

– Ваш Шарль не так уж некрасив и, когда вырастет, будет не хуже других.

Вы и представить себе не можете, до чего часто мать и мадам Буур зевали, когда сидели вдвоем. Полагаю, что таким образом они обе развлекались.

Мадам Буур была на голову выше меня. Ее мужские шаги я узнавал, когда она еще только поднималась по лестнице. На ногах у нее всегда были тщательно вычищенные туфли на подошве толщиной с палец. За год до описываемых событий мы как-то втроем вышли на прогулку и попали под дождь, так она засунула меня под мышку и утащила домой.

В итоге я влюбился в мадам Буур. Сделал я это от отчаяния, а также из боязни предстать перед моими товарищами в роли нарушителя конвенции и заслужить всеобщее презрение.

Дальше события развивались следующим образом.

В один