Золотые ножи. Вечера у маркизы - Поль Анри Феваль

– Клементина, передайте мне, пожалуйста, ножницы.

Это имя произвело на меня магическое действие. Больше всего меня удивило следующее обстоятельство: мадам Буур оказалась женщиной!

Поначалу это открытие показалось мне неправдоподобным и слишком смелым. Тем не менее я оторвался от книги Линнея[64] и исподтишка взглянул на нее.

Клементина! На ней были белые туго натянутые чулки и просторные туфли, в которых свободно болтались ступни. Ее рука, машинально орудовавшая спицами, выглядела, на мой взгляд, слишком мощной, однако меня поразила ее исключительная белизна. В сонных глазах Клементины застыла прежде не замечавшаяся мной ленивая нежность. И в довершение всего, хотите верьте, хотите нет, она оказалась блондинкой! Я впервые заметил, что из-под ее гофрированного чепца выбиваются невероятно красивые светлые волосы.

Клементина! На вид мадам Буур было года тридцать два, максимум тридцать пять.

Она вновь зевнула, дав мне возможность рассмотреть ее ослепительные зубы.

Боже, как могло случиться, что все это время моя пассия находилась у меня под носом, а я ее не замечал?

Я понял, что это и был объект моей страсти! Жена нотариуса! Куда до меня Жюлю с его женой секретаря суда!

Я отложил в сторону Линнея. У меня горели уши. Неслышно поднявшись в свою комнатку, расположенную двумя этажами выше, я стал разбирать связку писем. Наконец я выбрал самое красивое, самое нежное, но, главное, самое смелое письмо.

В каждом письме я благоразумно оставлял пробелы, чтобы вставлять в них имя той, кого в будущем неминуемо соблазню. В них-то я и вписал волшебное имя Клементины.

Клементина! Затем я пулей спустился по лестнице и необычайно ловко, не вызвав ни малейшего подозрения, засунул письмо в ситцевую сумку с цветочками.

Грудь моя вздымалась. Теперь я от всего сердца презирал Жюля и смог спокойно уединиться в дальнем углу комнаты. Там я стал внимательно рассматривать эту несчастную, которая из-за меня отныне и навсегда лишится покоя.

Около пяти часов моя Клементина, как обычно, сказала:

– Не знаю, придет ли сегодня за мной господин Буур.

А моя мать, как водится, ответила:

– Все возможно.

Тут я почувствовал, что у меня по спине течет холодный пот.

Я совсем забыл о господине Бууре! Мужем Клементины был коренастый брюнет с вечно недовольным лицом, который мог крайне неодобрительно отнестись к письмам, написанным его жене, и в особенности к письму, лежавшему в ее сумке. У господина Буура был тик, отчего у него постоянно дергался рот. Его лицо с характерным его тиком мгновенно всплыло у меня перед глазами. Мне даже показалось, что, когда он схватит меня за шиворот, его тик станет еще сильнее…

«Черт его побери! – подумал я. – Чем, в конце концов, я хуже Жюля. Ведь не боится же Жюль секретаря суда!»

Да и вообще, зачем господину Бууру рыться в сумке своей жены? К тому же он всего лишь нотариус.

Тут вы зевнули, дорогая Клементина, а я, увидев ваш широко разверстый рот, испытал ранее не ведомое мне сладкое томление.

Назевавшись вдоволь, мадам Буур закрыла рот и запустила в волосы одну из своих спиц. Она всегда так поступала перед тем, как в соответствии с ежедневной программой общения сделать важное объявление.

– Говорила ли я вам, – спросила она, – что в будущий четверг приедут Антонен и Луи?

– Возможно, я об этом слышала, – ответила мать.

Тут на меня напала дрожь, а в глазах заплясали искорки. Если мать знала об этом, то почему она ничего мне не сказала? Какая же она непредусмотрительная! Теперь из-за этой женщины ее единственный сын погибнет во цвете лет!

Она знала! Она знала, что скоро должны приехать Антонен и Луи!

Луи был толстым бургундским фермером, а Антоненом звали кавалерийского капитана.

Только не подумайте, что моя мать взволновалась! Она вязала, она зевала, в общем, она развлекалась, как и в любой другой день недели!

А между тем ее сын скоро окажется в лапах грубой деревенщины и безжалостного солдата! Тут я понял, что мне не стоит рассчитывать на собственную мать. Придется спасаться в одиночку. И я предпринял решительные действия. Пробравшись за спину мадам Буур, которую я когда-то назвал своей Клементиной, я попытался залезть в ее сумку.

– Что ты там делаешь, Шарло? – спросила она своим тягучим голосом, звук которого поверг меня в ужас.

Меня и без того неотступно преследовали страшные образы. Перед глазами маячили мощные волосатые руки, заканчивавшиеся огромными крестьянскими кулаками, в ушах не смолкал сабельный звон, а фоном всему служило перекошенное тиком лицо нотариуса Буура, который строил мне кровожадные гримасы.

Как же меня занесло в такую компанию?..

В этом месте изящный, почти женский рот Шатобриана растянулся в улыбке. Бальзак покачал своей раблезианской головой. Очевидная наивность последней сентенции вызвала шушуканье в аудитории.

– Поймите ради Бога! – произнес Нодье с покаянным видом. – Я исповедуюсь перед вами со всей доступной мне откровенностью, и все посетившие меня мысли довожу до вас в том виде, в каком они теснились в моей голове.

– У вас из сумки выпал платок, – ответил я мадам Буур.

– Спасибо, Шарло.

–Надо было сказать мадам и поклониться, – заметила мать.

От ужаса у меня скрутило живот.

Целых два часа я вертелся вокруг злосчастной сумки. Я пошел на такие ухищрения, которые сделали бы честь североамериканским дикарям, вышедшим на тропу войны. Но Чактас[65] никогда не обрел бы свободы, если бы мадам Буур связала его лентой от своей сумки.

– Да что с тобой, Шарло? – вновь спросила она. – Уж не сошел ли ты с ума?

– Возможно и такое! – строго заметила моя добрейшая мать. Она даже отложила вязание и стала меня разглядывать.

Я с трудом сдержал крик отчаяния и двинулся вверх по лестнице, оставив в сумке вещественное доказательство моего преступного замысла.

У меня градом лились слезы, когда я прощался со скромной обстановкой моей комнаты. Я написал прощальное письмо долговязому Жюлю, в котором объявил, что именно он стал причиной моей трагической кончины.

«Бессонными ночами к тебе будет являться мой призрак,– написал я.– И еще тебя будет неотступно преследовать голос, идущий из глубины моей могилы, и т.д., и т.п.» У меня и поныне хранится это письмо. В тот момент я счел его своим духовным завещанием. Наступило время ужина. Я спустился в столовую и спросил у матери:

– Она унесла свою сумку?

– Что он такое говорит? – спросил мой отец.

– Возможно, этот ребенок окончательно потерял голову, – ответила мать. – Марш спать!

Я, ни о чем не сожалея, пошел спать.