Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

промчался прямо через свору собак и вдруг обнаружил, что путь ему преграждает река. Он развернулся и снова промчался через эту ораву, – все говорили, будто это предзнаменование, но предзнаменование чего? – и устремился к Ле-Буру, а некоторые считали – к виноторговцу.

Стены Ле-Бура, низкие на юго-востоке, были еще ниже на северо-западе. Лис перепрыгнул через них одним махом. Ни один всадник не смог повторить этот скачок, хотя некоторые дураки и пытались это сделать. Некоторые перебрались по насыпи между большим пнем и камнем, а затем, цокая копытами, спустились по кровлям вниз. Основная же часть охотников, в том числе мой кузен и де Кабаре, въезжала в город через ворота, что разделило их на пары, как тварей в ковчеге, и построило в боевой порядок.

Они могли бы захватить врасплох де Монфора или сами оказаться захваченными врасплох, но лошадь, идущая по крыше, издает ужасный грохот, особенно если в зубах у черепиц не хватает мха, а на деснах у них лишь летняя пыль, так что крестоносцы услышали их приближение и вытащили свои мечи из притороченных к седлам ножен.

Они тоже увидели лиса, мчавшегося прямо на них, и, естественно, стали орать, как все мужчины на охоте. Ренар[30] почувствовал себя между молотом и наковальней, как это часто бывает в последние моменты. К счастью для себя, как раз позади крестоносцев он узрел водосточную или просто сточную канаву, проскочил между ногами лошадей и бросился прямо в нее.

Это событие изрядно смешало их ряды. Некоторые пытались углядеть сбежавшего Ренара, другие – утихомирить своих лошадей, а в результате одна половина из них сцепилась друг с другом стременами, а вторая – смотрела совсем не в ту сторону. Это касалось всех, кроме благородного рыцаря Бушара де Марли, которого боевой конь поверг в смущение, сбросив наземь и наступив ему на бороду. Ни мой кузен, ни самые опытные охотники из его окружения не смогли справиться ни со своими лошадьми, ни со своими собаками, результатом чего стала изрядная свалка, называемая уцелевшими «славной битвой», в которой собаки кусали лошадей, лошади лягали собак, а дворяне Севера и Юга Франции плевали друг в друга и вертелись во все стороны по воле своих скакунов.

Такой поворот событий оказался удачным для моего кузена и его спутников, которые разоделись для охоты, облачившись в костюмы, расшитые на груди бархатцами, незабудками и люпинами, и навертев на головы меха или шарфы, украденные у женщин. У них не было ни одного клинка, за исключением нескольких ножей для свежевания дичи и ручной пилки, с помощью которой милорд де Кабаре мог вырезать флейты и свистки, дожидаясь, пока собаки возьмут след. Самым близким к кольчуге оказались кольца на их пальцах, а что касается шлемов и прочих основных частей доспехов, то я сроду не видела дворян Юга в шлемах, даже когда они действительно собирались биться. Их свита иногда надевала шлемы, но лишь для того, чтобы варить в них яйца.

Суматоха никогда не длится долго, в особенности если она идет хоть кому-то на пользу. Когда собаки моего кузена помчались домой, крестоносцев оказалось вшестеро больше, чем охотников, которых стали оттеснять в водосточный тоннель к вящему риску для лиса.

Как раз в это время настала пора завтрака, и гарнизон Ле-Бура наконец проснулся. А может быть, пробудился один из его воинов, который вышел наружу, чтобы пнуть пару цыплят и облегчиться на соседскую свинью, а увидел совершенно невероятное зрелище – охотников, сражавшихся с армией крестоносцев, вследствие чего и поднял тревогу.

На самом деле он заорал: «Насилуют! Насилуют!» – а потом еще раз: «Насилуют!» Это слово звучит уже само по себе, а уж ранним утром вызывает особый интерес. Бедняга не был ни слепцом, ни поэтом. Он действительно увидел одетых в доспехи всадников, сражающихся с нашими разодетыми в пух и прах кавалерами. Естественно, он решил, что враги проникли в цитадель и лучших из нас уже вытащили из постелей и потащили навстречу горькой участи. «Насилуют!» – снова завопил он. Одним Небесам известно, как он объяснил себе присутствие наших лошадей. Скорее всего, он полагал, что те спят в наших постелях – ведь люди низкого звания верят почти всему, что рассказывают о сильных мира сего.

Де Монфор как раз собирался заполучить целый букет из самых утонченных рыцарей Лангедока, а затем не то приняться ломать стебель каждому цветку, не то – сажать его в глубокую вазу, когда приятели того малого, что поднял тревогу, выскочили из домов с луками и стали стрелять ему в спину.

Этот град стрел поразил множество воинов, в особенности среди охотников, грудь которых защищала лишь вышивка; а вместе с ними – и зады многих лошадей крестоносцев, пронзительное ржание которых привело к тому, что участникам этой первой схватки показалось, будто она идет на равных, хотя это не вполне соответствовало действительности. Не следует также забывать, что большинство крестоносцев прибыли на Юг с деловым визитом, а люди военные, как известно, руководствуются правилом: потеряй воина, и сэкономишь на его вознаграждении; потеряй лошадь, облегчишь свой кошелек. Облегчать свои кошельки никто не желал, и поэтому схватка затихла сама собой.

Когда я проснулась, кое-кто в замке и многие в городе уже встали. Пробуждения жителей Каркассона сопровождалось воплями, лаем и беготней собак. Нам пришлось проложить себе путь по заполненным народом улицам и взобраться на башню над Ле-Бурскими воротами, прежде чем мы увидели, что происходит.

Я приказала оседлать нескольких вьючных лошадей и нагрузить их щитами и боевыми топорами. Этот поступок может показаться несколько самонадеянным, поскольку приказ все-таки исходил от молодой женщины с распущенными волосами, но окружающие знали, что я из Транкавелей, а почти все те, кто имел право приказывать или просто высказывать свое мнение, находились на охоте. Конечно, все мужчины Каркассона были готовы отдавать приказы, но никто, даже жены, не стал бы их слушать. Как только мои слова достигли их ушей, они заткнулись и засуетились, как коровы, которые становятся резвее, если их тычут в зад острой палкой.

Убедить их сопровождать меня оказалось гораздо сложнее. Правда, граф Ферблан поскакал со мной, по крайней мере до ворот, а куда бы он ни поехал, вдовцы, следовавшие за нами из Безье, всегда направлялись по его стопам. К нам также присоединились три доблестных молодых дворянина из Монтади и Ансрюна, поскольку кроме жизни терять им было нечего. А за ними, к моему глубокому удивлению, направились шесть-семь беззубых старух, каждая из которых – ни днем не младше тридцати.

Я