Под крылом чёрного ворона - Иван Валентинович Цуприков

здесь много, а может, и косача. Березняк, ольха, ель, сосна, ягодник, кругом обеденный стол. Живи – не горюй. Что говорить, птицам не нужно зарабатывать деньги на еду, одежду, делать карьеру. Природа всем обеспечила их. Даже человека не боятся, наверное, сравнили его с медведем или лосем. Мало ли каких в лесу зверей ни бывает.

Что-то мелькнуло справа. Осмотрел ель, несколько осинок со светло-зеленой листвой. Может, рябчик? Хотя нет, он шумная птица. Скорее всего, дятел или кукушка, или, или, или… И, открыв рот, остался смотреть на что-то темное, затихшее под нижней веткой. Коршун? Филин?

Михаил, пригнувшись, присел и, прищурившись, всматривался под ветку ели. А оно находилось или посередине дерева, или за ним. Двинулось. Что же это? Человек?

– Стой, кто ты? – окликнул «это» Михаил.

А оно его и не слушало, удалялось глубже в лес. И только сделав несколько шагов в сторону, он удостоверился, что это человек. Невысокого роста, в темном полупальто.

– Кто ты? – еще громче крикнул Михаил.

И «он» услышал, расправил крылья и без шума скрылся в таежной дали.

Но это же была не птица, а человек. Скорее всего, старик или женщина. Да, да, это та самая женщина, которая ему несколько дней назад встречалась в городе у спортзала. Да, да, именно она была такого роста, в демисезонной куртке, которую он сейчас спутал с полупальто. Что-то подтолкнуло его кинуться к тому месту, где только что он видел не птицу, а человека. И точно, у старого пня, на осыпавшейся трухе остался человеческий след. Его очертания были четкими, небольшими, с продавленной каблучком ямкой. А улетала, как птица. Может, показалось, а она, это, скорее всего, женщина, с испугу махнула руками и убежала.

Быстро пошел в ту сторону. Молодой березняк рос не плотно, вся земля во мху. Но и следа на нем не было видно, а если по нему кто-то прошел бы, то остался бы, как вмятина от ног Михаила. Кто же это был?

И только сейчас он уловил дальний звук музыки шамана – и-и-у-и-и-у-у-у, ий-ку-у-у, ий-ку-у-у.

«Кого же он зовет? Вспомнились слова Чижа. Может, нас с ним? А кого же еще, ведь Кев Лук хотел меня видеть. Зачем? Понятно. Или отругать за мои фантазии-лечения, либо что-то дать мне. Скорее всего, второе».

А глаза осматривают деревце за деревцем, кустарник за кустарником. Неожиданно возникла поляна безо мха, с потрескавшейся, высушенной глиной, и… оторопел, посередине этой возвышенности островка стоял остов от огромной сосны, к которой и шел Михаил. Остатки дерева великана были широченными, с глубокими трещинами. И главное, на дереве ничего не осталось от коры, а только дыры, словно просверленные сверлом. Это выходы короедов или еще каких-то насекомых. Но, что больше всего удивляло, по своей величине они были большими и ровными, что отвергало версию, будто их расширили дятлы.

Михаил поднял голову и зажмурился от лучей солнца, поднявшегося в зенит почти над остовом дерева-великана. И какое же оно высокое! Метров трудно и предположить сколько. Может, двадцать, может, тридцать, даже кажется, что его вершина прячется в облаке. Ну откуда же оно может быть в ясную погоду, это облако?

Обойдя вокруг дерева, осмотрел весь островок. Каждый шаг отдавался гулом, более похожим по звуку на эхо. Удивительно. Такое впечатление, что этот островок выдавлен из-под земли, как из тюбика зубная паста, с наплывами-пузырями. Потрогал один из них, нагретый солнцем. Положив рядом с деревом рюкзак, облокотился спиной на один из более пологих уступов. Это, скорее всего, часть корня, вылезшего из-под земли. Не Пушкинский ли это дуб, на ветках которого сидит Русалка, ходит кот? Ну и пусть. И что интересно, куда-то исчезла из тела усталость, в мыслях – свежесть. А какой воздух здесь чистый, осязаются все его оттенки – кислого перегноя торфа, аромат сосны, сухости и сырости. И все это проходит мимо носа, волнами. Где-то такой воздух он уже чувствовал.

– Ч-ч-ч-щ-щ-щь! – Шепот Чижа в ухо тихо разбудил Михаила. – Только не торопись. Миша, все, что ты сейчас увидишь – это настоящее. Главное – не испугайся, держись.

Филиппов отклонил свое лицо от головы Владимира и посмотрел вдаль. Ничего он такого, что его могло испугать или удивить, не видел. Потрескавшаяся и местами выпученная темная глина заканчивалась метров через двадцать-тридцать буйной порослью молодой березы, осины, ольхи, сосны. И вся земля под ними была покрыта таким же буйно растущим мхом, брусникой…

Чиж отклонился от Михаила и уселся рядом.

– А что здесь?

– Сам не знаю. Но то, что скоро это начнется, точно.

– А разговаривать можно? – продолжил тихо шептать Филиппов.

– Не знаю. Ты ничего такого не видел?

– Чего? – сразу не понял вопроса Михаил.

– Значит, ничего.

– А-а-а, видел, видел, то ли птицу, то ли человека.

– Хм. А мне показалось – йети.

– Че-е-е?! – с испугу приподнялся Михаил.

– Все, Мишенька, начинается…

И куда делась белая ночь, которая еще и в начале июля молочным туманом растворяет черные чернила неба, об этом Михаилу не думалось. Он был заворожен падающими звездочками-метеорами, оставлявшими после себя в воздухе белые полосы. Луна огромным апельсином повисла над ними и завораживала своею красотой. И только хотел Филиппов что-то сказать своему товарищу, хватая его рукой за колено, но тут же почувствовал дуновение холодного, ледяного воздуха. Это было для него так неожиданно, что он даже не почувствовал, как сильно Чиж сжал его ладонь.

Озноб, дрожь тела, болевой прикус зубами нижней губы… Все это было внешними действиями, на которые он не обращал внимания, да и не мог, потому что внутреннее чувство было еще более неприятным. Ледяной холод, пронизывающий своими невидимыми стрелами тело, начал свое дело. В глотке сперло дыхание, только нос еще сопротивлялся льду, с огромным усилием вдыхая в себя остатки воздуха. Живот начало крутить, сердце «оторвавшись» от сосудов, падало вниз, в голове помутилось…

…Музыка варгана: «И-и-у-и-и-у-у-у, ий-ку-у-у, ий-ку-у-у». – Она приходила из воздуха, как вьюга, как песня далекого ветра, оставшегося один на один с собой среди таежных болот. И его зов никто не слышит из братьев и сестер, и он, как волк, воет, прося эхо, чтобы его голос был донесен в самые дальние уголки болот и лесов.

2

Казацкая дружина, одетая в оленьи или лосиные шкуры, остановилась у болота. Прикрыв рукой глаза от ярких лучей солнца, один казак вытянулся в стременах и смотрел вдаль.

– Туда ушли, – громко сказал он. – Ниче-е-е, зима придет, нагоним.

Говорил он только один, другие смотрели то на него, то вдаль. Лошади низкие – с