Сто дней - Патрик О'Брайан

Время, которое прошло, пока Стивен встал, умылся, побрился и ожидал появления визиря для формальной церемонии прощания, показалось бы ему невыносимо долгим, если бы не тот факт, что, выйдя в лесистую часть оазиса, он снова заметил своего необычного поползня. Это была не особенно пугливая птица, за которой он смог следовать незаметно, делая свои заметки, пока, торопливо пробираясь между деревьями, не появился Джейкоб, сообщивший ему, что визирь скоро будет, а подарка дея нигде нет в их багаже; турецкие стражники были в смятении и спрашивали, что им делать.

– Я не думаю, что кто-то из нашего сопровождения осмелился бы украсть его, но это может быть возвращением подарка, о котором даритель очень жалел, – я знаю, что Омар-паша очень ценит эту пару ружей, – сказал Стивен. – Мне, конечно, жаль, что так вышло, потому что я ценил ружье за связанные с ним воспоминания и то, как оно было преподнесено. Хотя, конечно, могут быть и другие объяснения. Я не буду упоминать о его утере.

Он и не упомянул о ней, но и человек гораздо менее проницательный, чем визирь, мог бы понять по его коротким, хотя и вежливым ответам, что он был не совсем доволен. После обычных любезностей, его первой фразой было:

– Боюсь, сэр, что, когда я допью этот великолепный кофе, нам придется расстаться с вами.

– Я очень сожалею, что мне не сообщили о вашем приезде, – сказал визирь. – Я бы с удовольствием провел еще несколько часов в вашем обществе. Но, надеюсь, вы остались довольны вашей встречей с деем?

– Благодарю вас, сэр, я полностью удовлетворен, – сказал Стивен, допивая кофе и вставая. – Но теперь, если вы позволите, нам предстоит очень долгий путь. Позвольте мне прежде всего выразить вам самую искреннюю признательность за замечательное гостеприимство, а затем просить вас передать его высочеству мое глубокое почтение и благодарность за его доброту.

----------

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Путь действительно был долгим и утомительным, в закрытых местах они увязали в мелком песке, а сады на окраинах Алжира, до которых они, наконец, добрались, представляли собой само запустение: вся зелень поникла, была изорвана и опалена, но по большей части ее просто сорвало ветром, и повсюду валялись кучи уже пожухших листьев. Взглянув в подзорную трубу с поворота горной дороги, откуда открывался прекрасный вид на порт и обе гавани, Стивен понял, что "Рингла" возле мола не было. Не было его и нигде в пределах видимости; у него едва хватило духу оглядеть горизонт в поисках более крупных и заметных парусов "Сюрприза", но он все же целую минуту провел за этим занятием, прежде чем разочарованно сложить трубу.

– Мой дорогой Амос, – сказал он через некоторое время. – прошу вас, рассчитайтесь с нашим проводником и этими любезными турками, устройте для них прощальное угощение в любом месте, которое вы сочтете наиболее подходящим, и наградите их подобающими подарками, а затем присоединяйтесь ко мне в консульстве. Уже отсюда я вижу его крышу и флагшток.

Джейкоб выглядел нерешительно, но согласился, и они расстались на следующем перекрестке. Стивен едва ли мог заблудиться, несмотря на тревогу, – как объяснимую, так и беспричинную, – которая все время нарастала в его сердце, потому что для его кобылы это были родные места, и она, перейдя на приятную иноходь и пробираясь сквозь все увеличивающееся число ослов, верблюдов, быков и коней, привезла его к воротам, где он спешился, а лошадь сама направилась в свою конюшню.

Несмотря на беспокойство, Стивен, углубившись в город, заметил, что в городе царит оживление: группы людей разговаривали громче обычного, глазели по сторонам, делали жесты, смысл которых ускользал от него. Людей было так много, что иногда они почти загораживали дорогу, и обычно смирной кобыле приходилось проталкиваться сквозь толпу. Однако никто не кричал недовольно в ответ, радостное волнение пересиливало все остальные эмоции. Стивен, который сохранил свой головной убор, использованный для защиты от сирокко, вполне мог сойти за местного жителя, однако его сразу же узнал тот самый незадачливый молодой человек в приемной. Он попросил его присесть и тут же отправился за леди Клиффорд.

– Дорогой мистер Мэтьюрин, – воскликнула она. – как я рада вас видеть. Боюсь, в пути вам пришлось ужасно трудно. Во время этого жуткого сирокко даже йоркширские болота казались настоящим раем.

– Да, вы правы, однако могу ли я поинтересоваться, как поживает сэр Питер?

– О, очень хорошо, благодарю вас, я никогда не видела в нем такой перемены, и не знала, что бывают такие чудодейственные пилюли. Я сама теперь принимаю две в день, утром и вечером. Но вы же зайдете к нему? Он остается в своей комнате, потому что у него много работы, а люди так надоедливы, и к тому же его главный секретарь болен.

Консул вскочил – не совсем как лев, но гораздо проворнее, чем можно было ожидать от человека, совсем недавно страдавшего от чего-то, очень похожего на обострившийся ишиас.

– Доктор Мэтьюрин, – воскликнул он, беря Стивена за обе руки. – я очень признателен вам и вашему коллеге за ваши драгоценные лекарства. Последние три дня я почти не вспоминал об этой жуткой боли. И – прости, дорогая, – такое мягкое и целительное облегчение. Садитесь же, прошу вас. Вам, должно быть, в дороге пришлось нелегко. Вы встретили два или три эскадрона всадников по пути обратно?

– Нет, сэр.

– Вероятно, они поехали по нижней дороге. Но скажите, как прошла ваша поездка? Милая, – обратился он к леди Клиффорд. – ты же нас извинишь, правда?

– Конечно, а если захотите чаю, позвоните в колокольчик.

– Прежде всего, – сказал Стивен, открывая перед ней дверь. – могу я спросить, что стало со шхуной "Рингл"? У меня очень важное сообщение, которое я должен передать коммодору Обри.

– Увы, в конце этой ужасной бури коммодор, подав сигнал с огромного расстояния, вызвал шхуну к себе. От тех, кто разговаривал с корсарами, которым удалось проникнуть в гавань, я узнал, что какой-то военный корабль лишился мачт и был сильно поврежден, и Обри понадобилась шхуна, чтобы помочь спасти его и отбуксировать, предположительно, в Маон. Мне очень жаль сообщать вам такие плохие новости.

– Действительно, без особенно богатого воображения трудно было бы придумать более плохие вести. Давайте я расскажу вам, как прошла моя миссия, и вы сможете судить сами. Мы