Греция - Костас Уранис

этом отдаленном горном селении Митилены уже начал веять «прогрессирующий» дух, а первым его проявлением стало данное селянами (после долгого сопротивления) разрешение, построить у них на горе среди сосен санаторий. Ранее этот журналист написал целое произведение, порицающее в аллегорическом виде сопротивление агиассотов согласиться на появление санатория близ их селения, поэтому, «новому духу» он, естественно, обрадовался. Поскольку же я особенно люблю старину, то порадовался даже приключению во время моего ночного пребывания в Агиассе. Из большой гостиницы, которую строила церковь (еще один пример «прогрессирующего» духа Агиасса), не было еще ничего, кроме фундамента, поэтому председатель общины отправил меня и моего спутника переночевать в одном из сельских домов: это был дом госпожи Димитрулы, симпатичной женщины во враке.

О, дом госпожи Димитрулы! Мы провели там ночь и утро, но я так и не понял, была ли это гостиница или жилой дом, поскольку ничего из того, что должно быть в гостинице, даже самого примитивного, там не было, тогда как с другой стороны там было множество гостей: три музыканта, прибывшие в Агиасс дать несколько концертов джазовой музыки, несколько митиленцев из другого села, прибывших на поклонение в многочтимую церковь Агиасса, сержант жандармерии и мы. Бельэтаж дома занимали разного рода пернатые и четвероногие клиенты, на антресолях прикорнули две селянки и сама госпожа Димитрула, а на втором этаже, где не было ничего, кроме коридора и одной комнаты, теснились все мы. Чтобы добраться до комнаты, которую уступили моему спутнику и мне, нужно было пройти мимо всего пернатого, четвероногого и двуногого народа, который нашел убежище у госпожи Димитрулы, а утром мы тщетно попросили ведро и емкость с водой для умывания. Нам пришлось ограничиться одним стаканом воды, а вместо умывальника – окном нашей комнаты. Однако ночь в Агиассе была свежа, из окна благоухал базилик, простыни были идеально чистые и пахли горной лавандой, а госпожа Димитрула во враке и с голыми ногами была столь добра и любезна, что я вовсе не пожалел, что «Палас» с Агиассе еще не закончили…

На Спорадах

Десять дней провел я на Спорадах – на Скиафе, острове Пападиамантиса[101], на Скопелосе, родине Нирванаса[102], на Скиросе, где под масличными деревьями, откуда открывается вид на море, похоронен молодой английский поэт Брук[103]…

Десять дней освежался я пассатными ветрами Эгейского моря, убаюкиваемый его рокотом, испытывал качку на моторных лодках, ездил верхом на осликах, проплывал у морских скал, о которые разбивались волны, и у спокойных бухт, более нежных даже, чем женские объятия, поднимался и спускался по живописным улочкам, восхищался закатами солнца с возвышенностей, смотревших в бескрайность небес и вод, лежал на золотых песчаных пляжах, рассматривал райские места – такие, как Кукунариес на Скиафе или Агнонта на Скиросе, красота которых потрясла мою душу, посещал выбеленные монастыри, общался с простыми трудолюбивыми и добрыми людьми и ощущал бескрайний, божественный отдых.

Перед тем, как отправиться на эти маленькие острова, я переживал драму зноя и шума Афин с тревогой войны «у ворот», ad portas. Слухи и новости били меня по голове с доведенной до автоматизма согласованностью, как два кузнеца бьют по раскаленному докрасна железу. Я просыпался и засыпал с кошмаром Данцига[104], каждое утро преподносила мне на завтрак вместе с кофе также дозу нервозности и пессимизма, которая отравляла мне весь день. Я чувствовал себя словно приговоренным к смерти, которая только ждала дня исполнения приговора…

На Спорадах я вдруг оказался на пятьдесят лет назад до нашей эпохи – ее забот и ее «цивилизации». Их небольшие белоснежные «Хоры» живут в медленном спокойном ритме, который был у жизни, когда не было еще радио, автомобилей и самолетов и мир еще не был опустошен Великой Войной. Их контакт с внешним миром ограничен пароходом, который приходит всего раз в неделю, чтобы выгрузить «почтальона», несколько ящиков, одно или двух пассажиров, пачки залежавшихся газет, уже утративших свою актуальность. В другие дни на этих островах «бесплодной линии» царит тишина, вызывающая в памяти то онемение, которое, согласно Гюго, внезапно простиралось в мире:

si ип jour Paris se taisait.

Эха «войны нервов», проводимой радио и газетами, здесь достаточно и даже с избытком, как в сонете Верлена, помните?

la bas on dit qu’il est de longs combats sangiants…

Десять дней, которые я прожил на островах, опоясанных безбрежностью и одиночеством морских горизонтов, не было слышно разговоров о Данциге и Тяньцзине[105], о военных приготовлениях и сосредоточении войск на границах, а в одном их монастырей на Скопелосе я познакомился со старой монахиней, которая даже не знала, что такое «Гитлер»… Женщины на пороге своих беленных домов, крестьяне шедшие на свои участки или возвращавшиеся с них, мещане и бездельники, коротавшие время в кофейнях, торговцы, сидевшие у дверей своих лавок, морями, дремавшие в своих лодках, не имея других забот, кроме простой повседневной жизни, которую делают завтра таким, что оно «не похоже на завтра», как говорит Кавафис.

В этом климате внемирской безмятежности, возможно, и я тоже стал, всего через день пребывания здесь чувствовать, как все всемирные актуальности ретировались и уменьшились в глубинах переходов Времени точно так, как пейзаж или лицо, на которые мы смотрим через перевернутый задом-наперед стекла бинокля. На третий день я был уже человеком, совершенно отрешившимся от времени. Я с жадностью кусал сухой хлеб простой, умеренной жизни островов и дышал полной грудью с наслаждением, как тогда, когда мы выходим из душного и прокуренного помещения на свежий воздух. Все мои заботы ограничивались тем, чтобы обеспечить себя едой на день, потому что кухня на Спорадах мало чем отличается от кухни испанских постоялых дворов, где, как пишет Готье, съесть можно только то, что принес с собой. Никогда больше я не чувствовал себя столь беззаботным, столь довольным, столь свободным…

Покинув острова безмятежности, я вынес оттуда, словно сделанное мной замечательное открытие, убеждение, что цивилизация нашего времени, за долю которой мы опасаемся, есть самое лишнее (если не вообще самое вредное), а также решение отвращать впредь мои мысли и интересы от всемирных событий.

Увы! Первое же, чего я потребовал, прибыв в Афины, была … Газета!

Ионическое море

Корабль легко скользит по темно-лазурным водам Ионического моря. Утренний ветерок слегка морщинит спящие воды. Склонившись над носом корабля, я смотрю, как дельфины играют друг с другом, плывя и изгибаясь над водами.