Греция - Костас Уранис

class="p1">Остров казался хаосом из гор и холмов, был возделан от края до края, но при этом растительность была совсем скудной. Здесь кипарис, там клочок деревьев – и ничего больше. Равнины мы не видели нигде. Ущелья сменялись другими ущельями, вершины – другими вершинами. Над выжженной солнцем наготой земли небольшие стены, разграничивавшие бесчисленные поля, казались своеобразными геометрическими фигурами на панцире черепахи. Иногда поля разделяли изгороди цветущих олеандров, придававшие радостный тон беспредельной сухости. На вершинах небольших холмов мы различали небольшие поселки, однако единственным замеченным нашими глазами человеком был сторож белоснежного маяка, вышедший перед своим двориком и приветствовавший нас взмахами шляпы.

Наш полет над Андросом длился всего несколько минут. Теперь внизу под нами были круто спускавшиеся к морю края острова, окруженные пеной, а напротив – нескончаемая линия дымки, скрывавшей морской горизонт, словно занавес. Теперь нам предстоял полет над открытым морем…

Через открытое окошко я смотрел на двигавшуюся подо мной тень гидроплана, которая разрезала поверхность вод, словно тень исполинской птицы. Мало-помалу, не видя уже на море ничего, я стал ощущать уже ту легкую лень и скуку, которые ощущают в шезлонге на палубе, когда корабль плывет по безмятежному бесконечному морю…

Мои попутчики оставили окошки открытыми для разного рода мелочей: один из них читал французский журнал, какой-то итальянец пересчитывал банкноты, протестантский священник писал письмо. Гидроплан продолжал лететь без малейшего покачивания, тогда как море под нами, наоборот, волновалось. Его серо-голубая поверхность была в брызгах пены, то тут, то там ветер поднимал перед собой целые облака пены, которые будто выходили из глубин морских…

Время шло, не прерывая ничем монотонности безбрежно простиравшегося под нами Эгейского моря. И вдруг я почувствовал что-то похожее на волнение моряка, находящегося у рулевого весла исследовательского судна, который внезапно увидел вдали полоску земли. Неопределенные очертания гор выступали теперь из глубин моря. Я посмотрел на карту и понял, что это горы Хиоса. Кораблю понадобилось бы еще несколько часов, чтобы приблизиться к этим неясно просматривающимся берегам, мы же оказались над северной окраиной острова всего за десять минут. Высота, на которой мы находились, позволяла четко различать скопления гор и холмов, селения, ветряные мельницы и клочки зелени, прерывавшей монотонность пепельно-красной территории. Мы пролетели над возделанными холмами и зелеными ущельями, видя перед собой горы Малой Азии. Два-три скальных островка между Хиосом и малоазийскими берегами были похожи на камни, которые укладывают для перехода через реку: столь незначительным казалось расстояние между Грецией и землями, которые когда-то были нашими.

Оставив позади увенчанные пеной берега Хиоса, мы снова оказались над Эгейским морем, которое в этом месте было мечтательно голубым. Над его лишенной морщин поверхностью, серую голубизну которой обесцвечивало яркое солнце, то тут, то там образовывались большие блестящие плиты, словно в этих местах на воду пролилось оливковое масло. Единственный пароход, встреченный нами за все время пути, бороздил вдали безмятежное море… Теперь мы видели, как из глубин на горизонте поднимается Митилена с ее рыжими горами, испещренными круглыми пятнами деревьев. Вскоре мы разглядели белую полосу прорезанной на одном из склонов горы дороги чуть выше моря и красные крыши Пломари. Гидроплан вроде бы попытался обогнуть край острова, однако затем резко изменил решение и, сделав небольшой поворот, направился к суше. Теперь горы Митилены неслись прямо на нас, но через минуту мы были уже над ними, почти касаясь их. Густо покрытые масличными деревьями, теперь, в свете солнца они казались серебряными… В глубине их складок наши очарованные глаза видели сверкание огромной водной плиты, которую мы приняли за озеро, потому что отовсюду ее окружали горы. Пролетев над ней, мы увидели, что это был залив, залив Гиеры, узкий живописный выход из которого, похожий на бутылочное горлышко, был не шире, чем расстояние между берегами реки. Вид залива с густо покрытыми растительностью берегами, который сиял под нами, исполненный света и неподвижный, был, воистину, как сон, причем один из самых прекрасных снов, которые мне приходилось видеть в жизни. Маленькие лодочки пересекали золотую поверхность его вод, а три английских военных корабля неподвижно стояли у входа. Гидроплан пролетел над ним с молниеносной быстротой, снова почти коснувшись другой горы, на краю склона которой простиралось несметное множество белых домов Митилены. Мы восхищались великолепным зрелищем густых склонов, отмеченных пятнами вилл, живописных селений, венчавших вершины холмов, крепости Митилены, выдававшейся вперед, словно корабль в светлом лазурном море, когда за нашими сидениями открылась дверца гидроплана и вошел второй пилот, который кивками головы дал понять, что все должны пересесть на правую сторону гидроплана, потому что вскоре мы сядем на море. И, действительно, шум мотора сразу же перестал трещать у нас в ушах, и гидроплан начал спускаться «воль плане» и с головокружительной скоростью. Холмы, склоны, вся Митилена в последний раз молниеносно пролетели у нас перед глазами, словно кинематографическая лента из-за мгновенного торможения механизма, и мы, пытаясь закрыть окошки гидроплана, ощутили толчок, бросающий нас с наших мест вперед. Море взметнулось на мгновение у нас перед глазами, раздался всплеск, и гидроплан, черкнув легко по воде, остановился. Мы прибыли в порт Митилены ровно через два часа с четвертью после того, как покинули Фалер…

Три вида Митилены

Город Митилены – один из самых «составных», которые я видел, после Алжира. В нем целых три города, и у каждого свой характер: один – восточный, другой – греческий, третий – европейский. Греческий город расположен посредине, вдоль нового порта, словно мост между Востоком и Западом, какой, впрочем, была когда-то и вся Греция во всей проявлениях своей жизни. Этот город менее всего интересен, поскольку в нем нет ни живописности восточного, ни чистоты и культуры европейского, которые отличают все города Европы. Элементы, составляющие два других города Митилены, вступают в противоречие друг с другом и взаимно нейтрализуются. Большие, но безликие и безрадостные дома, как почти во всех греческих городах, соседствуют с жалкими хижинами, магазины, наполненные «парижскими изделиями» стоят напротив лавочек, продолжающихся прямо на тротуаре среди мух и пыли, бочек с тресковой икрой и черными маслинами, роскошные автомобили сталкиваются с тяжко груженными осликами, одетые по последней моде женщины идут рядом со старухами, которые при каждом шаге виляют черными враками: контрасты, которые достигают вершины в гостиницах со свежевыбеленными фасадами, где в комнатах нет не только удобства, но и чистоты…

«Греческий» город – город банковских отделений, офисов, общественных учреждений, коммерческого и портового движения, сменяющих друг друга кафе, город без изящества, с театром, который можно было бы принять за