Греция - Костас Уранис

солнца и хранящих в сладостном умиротворенном свете свирепость землетрясения. Под голубым небом высятся трагически их наполовину обрушившиеся своды и зияющие в пустоту окна. Их моментальные ступени не ведут никуда, а величественные двери, распахивающиеся от толчка чужой руки, открываются в заросшую травой пустоту…

Сердце сжимается от кошмарного молчания катастрофы, которое покрывает, словно паразитический плющ, старые замки, в которых когда-то текла богатая и гармоничная счастливая жизнь. Я посетил многие из этих замков. Некоторые, совсем немногие, производят извне впечатление, что их ничего не затронуло. Их сводчатые пилоны, крепостные стены и просторные террасы обладают старинным великолепием. Кажется, будто в них до сих пор обитают потомки тех богатых судовладельцев и банкиров, которые образовали на Хиосе класс крупной буржуазии с неизменными принципами и с неизменной внешностью, торжественность которых основывалась на огромном высоком цилиндре и трости с набалдашником из золота или слоновой кости. Но едва войдя во двор, вы сразу же оказываетесь в атмосфере заброшенного кладбища, на котором даже имена мертвых стерлись. Катастрофа словно сплела здесь паутину молчания и пустоты. То, что осталось от былого величия в замке Раллисов, создает впечатление отрешенных театральных декораций, стоящих на убогой голой сцене. Большие сводчатые ворота с красными и потемневшими тесаными камнями высятся у входа в сад, бесполезные и смешные, поскольку стены справа и слева обрушились. Дворцовая лестница с тонкими колоннами оканчивается у пустоты обрушившейся террасы, высокие выцветшие своды образуют темные дыры в ярком свете двора… В замке Роидисов катастрофа еще полнее. Комнаты бельэтажа превращены здесь в хлев для коров: они полны мрака, паутины и резких запахов влажного сена и теплого навоза. Разрушенные стены и обрушившиеся террасы довершают картину катастрофы. Несколько лет назад старый слуга Эммануила Роидиса, автора «Папессы Иоанны»[97], еще жил среди этих развалин, и его существование составляло своего рода соединительное звено между тем временем и нашим. У него тоже была неизменность господ, о жизни которых он говорил с большим почтением. Теперь этот старый слуга уже умер, а развалины стали безликими и словно отдалившимися от нас. Я посетил также замок Галатоса, о котором стихотворение в моих детских «Новогреческих чтениях» рассказывает, как он, запыхавшись, бежит в горах Хиоса, стараясь спастись от преследующих его турок. Вспомнилась его маленькая дочь, следовавшая за ним этом безумном бегстве:

Дочь Иоанна Галатоса,

Семилетняя девочка,

Бежала с ним в горы,

Когда он спасался от толпы солдат.

Однако все это было далеко, как в сказке, и словно вообще никогда и не существовало! Семья бедных крестьян, прозябавшая в старинном разрушенном замке, не могла сказать мне ничего о былых владельцах. Времена изменились. В результате уничтожения наследования старинных семей или рассеяния их потомков стали падать их разрушенные архонтиконы, их сады и парки оказались в руках мелких буржуа или крестьян, которые, будучи не в состоянии отстроить их, ограничились тем, что проживают только в нескольких комнатах бельэтажа, сохранившихся, конечно же, после страшного землетрясения, и живут сегодня как те паразитные растения, которые можно видеть среди развалин.

Их жизнь в этих снятых позолоченных рамах обладает живописностью беженцев. Грязные полуголые дети играют на помпезных лестницах, по которым когда-то поднимались и спускались горделивые дамы в тянущихся за ними по земле шелковых платьях. Крестьяне во фраках с узкими лбами и небритыми загорелыми лицами проходят в дверь, где когда-то, в начале прошлого века ходил в огромном высоком цилиндре месье Джани; низенькие толстые женщины из народа ходят туда-сюда, занимаясь хозяйством, под высокими сводами, архитектурный декор которых испорчен побелкой, настойчиво осуществляемой новыми обитателями; куры клюют зерна на земле или неподвижно стоят у разрушенных стен просторных веранд; беспородные собаки зевают, лежа во дворе; запах прогорклого оливкового масла и сигарет идет изнутри разрушенных замков…

Однако не торопитесь иронизировать над этими бедными людьми, потому что им Кампос Хиоса обязан сегодня тем, что не превратился в бескрайнее кладбище с кошмарной атмосферой смерти. Они хоть и не отстроили разрушенные замки, но сохранили живой поэзию и несравненную красоту Кампоса – его цветники и сады. Благодаря им, ворот постоянно вращается в мощенных плитами дворах, в тени виноградных беседок, переливая воду из глубоких колодцев в канавки сада. Сотни тысяч апельсиновых и лимонных деревьев покрывают своей зеленью Кампос, а весной, изливают до сих пор до самой Хоры и до моря восхитительный аромат своего белого цветения. Плющ и вьюнок соревнуются между собой в том, кто больше прикроет собой печальную наготу развалин, а цветы заполняют дворы и клумбы в садах. Сидя на большой террасе одного из домов Кампоса и устремив взгляд на бескрайнюю зелень, можно снова испытать точь-с-точь то же впечатление от райской красоты и безмятежности, которые испытывали иностранные путешественники, посещавшие в Хиос в былые времена, и от которого приходил в восторг Ламартин[98]. Разрушенные турками и землетрясением, утопающие в море зелени замки издали создают ложное впечатление целостности. Зелень бесчисленных лимонных, апельсиновых и мандариновых деревьев светится в ярком свете. Вдали золотится море, а за ним окутанные светлой дымкой, которая растворяет их очертания и цвет, горы Малой Азии кажутся лишенными подножья и вообще материальности. Божественное спокойствие разлито всюду. Весь Кампос дышит медленно и безмятежно, и каждый вдох свежего пассата доносит до террасы, на которой я сижу, его благоуханное дыхание. Цикады на деревьях приводят молчание в содрогание, и, убаюканный настойчивыми однообразными вздохами деревянных воротов, я чувствую, как душа моя мягко погружается в сон безмятежности.

Только здесь да еще на восхитительных берегах Сорренто я так сильно жил счастьем настоящего момента – счастьем, сотворенным далекой покинутостью души и тела на свету, в свежести и запахах, благодаря тому настроению, которого желал поэт, писавший: «О, не знать бы ничего! О, не желать бы ничего!…». Странно: Сорренто ведь тоже подвержен землетрясениям, как и Кампос Хиоса. Можно было бы сказать, что природа пожелала уравновесить всюду свою угрозу улыбками, а их кратковременность – еще большей красотой, как случается с теми существами, которые обречены умереть юными и обладают красотой и очарованием, которых нет во всей их совокупности у других существ. Действительно, плоды в этих сейсмичных местах, более сочные, чем в других, воздух более благоуханный, а над ними простирается абсолютная безмятежность, в которую природа погружается перед тем, как разразится внезапная сильная гроза…

Я провел в Кампосе Хоры несколько незабываемых часов. При этом в двух архонтиконах, где продолжают проживать потомки тех, кто построил их, кроме красоты природы, я увидел также образ жизни,