Греция - Костас Уранис

Но где беженцы, действительно, теснятся вперемешку друг с другом, словно вещи на таможенном складе, так это в крепости, простершей к одному из портовых пирсов свои разрушенные стены и выпотрошенные бастионы. Мне не приходилось видеть другой крепости в столь жалком состоянии. В былые времена, когда ее построил генуэзский кондотьер Цаккариа, это была одна из самых знаменитых и мощных крепостей Востока. Огромных размеров, с высокими зубцами, батареями, башнями, дозорными банями и подземными ходами, она вмещала в себя не только гарнизон из нескольких тысяч воинов, но также целый город генуэзских дворян и авантюристов – Джустиниани, Бургези, Кастелли, Гримальди… Их дома в стиле и с изяществом домов Кватроченто располагали гербами, высеченными на массивных воротах, и существовали еще в те годы, когда остров посетил Турнефор.

Землетрясения 1881 года нанесли исполинской крепости смертельный удар, однако она продолжала и далее держать в поясе обрушившихся стен турецкий квартал с лабиринтом улочек, кое-как отремонтированными домами с деревянными решетками и фонтаном, напоминавшим фиал водосвятия на Святой Горе, а также небольшое кладбище, на котором находилась могила грозного адмирала Кара-Али, устроившего резню на Хиосе и нашедшего свою смерть от мстительного факела Канариса. После освобождения Хиоса поверженная на колени и уже бесполезная крепость, избавленная от всего своего турецкого населения, рушащаяся со всех сторон, клонилась к гибели. Я успел увидеть ту торжественную и прекрасную минуту, когда ее покидали в вечности смерти. В продырявленном панцире своих стен, опоясанная широким и ненужным поясом рва, лежала она, огромная и совершенно одинокая, под голубым небом, словно закованный в железо воитель на уже опустевшем поле битвы. Ее вековая душа постепенно оставляла крепость, а равнодушное море, ударявшееся в основание ее стен, убаюкивало своим рокотом его медленную агонию. Это была прекрасная смерть, достойная некогда гордой крепости.

Сегодня, пройдя снова под тесными сводами ворот крепости, где во времена резни повесили сельских старост, я оказался в муравейнике. Тысячи беженцев скопилось в старых турецких домах. Во рву выросли всюду, словно кустарник на краю скалы, бесчисленные хижины и бараки из старых досок и ржавых бидонов. Бедные люди сновали туда-сюда по узким улочкам, где их слепило солнце; отовсюду поднимался дым из имитированных кухонь; девушки толпились у фонтана, наполняя водой кувшины и жестянки; дети убегали друг от друга на бастионах; старухи болтали под чахоточными виноградными лозами; и весь этот скопившийся в развалинах стен народ, словно прокаженный, преобразовал ров (при отсутствии отхожих мест и канализации), бастионы и рухнувшие переходы в огромную кучу навоза, издававшую страшное зловоние, бесчестя тем самым старинную генуэзскую крепость и ее смерть…

Мне пришлось пойти на портовый пирс, чтобы увидеть в нынешней Хоре хоть какие-то остатки ее поэзии и примириться с ней. Там я был далеко от всего, что могло оскорбить мое зрение и обоняние. Пассатный ветер, врывавшийся в пролив между Хиосом и Малой Азией, рассеивал чарующую свежесть даже в эти безжалостные полуденные часы. Я был словно изолирован отовсюду морем. Чайки парили светлыми и белыми пятнами между голубизной неба и лазурным морем. Огромные крылья нескольких мельниц, выстроившихся на песчаном берегу, выписывали на свету белые круги. Крепость вздымала свою темную впечатлительную массу над облизывавшим ее морем. Порт был бесконечно безмятежен. На одной его стороне застыло несколько бледных больших пароходов, которые стояли в бездействии на якоре, мечтая о былых плаваниях по океану. На другой стороне скопились лодки и рыбачьи шхуны. Никакой жизненный шум, кроме 229 монотонного стука вытащенного на берег старой лодки, не нарушал бесконечного пропитанного светом покоя.

В этом пустынном портовом пирсе я словно видел душу старой Хоры Хиоса. Она была согбенная и безмолвная, словно переставший плавать старый моряк, погруженная в мечтания о прошлом и не ожидавшая больше от жизни ничего…

II

Кампос Хиоса былых времен

Во времена, когда вся Греция была погружена в убогость порабощения, а на ее бедной территории жило в злыднях и жалкой покорности судьбе необразованное и страдающее от лихорадки злосчастное население, Хиос являл собой картину благоденствия и утонченности. Его связи с Европой и ее культурой были постоянными и многообразными. Его порт, над которым господствовала исполинская крепость, был заполнен большими парусниками, возвращавшимися или уходившими в порты Константинополя, Одессы, Марселя, перевозя свою продукцию, – знаменитую мастику и золотые цитрусовые. Многие хиосцы процветали как судовладельцы, купцы или банкиры на самым значительных европейских рынках того времени, а другие, разбогатевшие, благодаря продаже своей продукции, отправляли своих детей повидать большой мир и учиться в знаменитых университетах Падуи, Парижа и Оксфорда.

В результате регулярных контактов с Европой и поступающего на остров богатства было образование на Хиосе целого класса крупной буржуазии, величаемой мисе и целеписами, которые были местными аристократами и отличались образованием, хорошими манерами и благородством. За городом, в бескрайнем поле, совершенно зеленом от бесчисленных лимонных, мандариновых и апельсиновых деревьев, у этих людей были дома, которые называли замками. Великолепные дома с монументальными лестницами снаружи, с большими террасами, с арками и колоннами, настоящие дворцы, тяжелый экстерьер которых казался более изящным благодаря 230 цветам, садам и прекрасным тенистым дворам, над которыми поднимались большие беседки, отягощенные виноградными лозами…

Архонтиконы были отделены друг от друга большими садами, огороженными для защиты стенами, – садами, источавшими весной далеко в море пьянящее благоухание цветущих лимонных и апельсиновых деревьев. Во дворе архонтиконов мулы или быки с закрытыми глазами постоянно вращали большой живописный ворот, деревянный скрип которого подчеркивал музыкальный шум, который издавали падавшая в мраморный бассейн вода. В спокойствии больших дворов было что-то бестрепетное и счастливое. Цветы, яркие красочные пятна на свету, источали разогретые ароматы. Тишина подрагивала от жужжания пчел вокруг их чашечек или осы над водой. Плющ охватывал колонны у бассейна и лез по стенам густыми блестящими коврами. Густая тень, создаваемая большими зелеными виноградными беседками и вьюнком с голубыми, похожими на колокольчики цветами, давала чудесную свежесть. Хора находилась на расстоянии нескольких километров, и туда отправлялись только по делам на смирном ослике, а иногда в коляске, так что на узких улочках, извивавшихся между высокими стенами садов, не наблюдалось почти никакого движения: пустынные и пыльные, томились они среди зноя в сильном свете солнца…

Нетрудно представить себе, какой могла быть жизнь аристократов на острове в те времена. Впрочем, несколько, совсем немного семей, сохранивших замки своих предков и живущие в них, продолжают вести эту жизнь