Греция - Костас Уранис

на лбу и возле ушей. Неподалеку я увидел младенцев, брошенных безразлично на земле улицы, большинство которых было покрыто множеством прыщей, ран и мух. Мухи! Нигде больше я не видел столько зла от них, как в Пирги. Они кружились вокруг людей, животных и уличных нечистот, вокруг висящих в мясных лавках туш, в магазинах и кафе, составляя как бы единое тело со всем селением…

Пирги производил отвратительное впечатление, и это впечатление только усиливал интерьер домов, который я видел, проезжая мимо: он был погружен в заплесневелый полумрак, тесный и прокуренный, а люди, куры и животные, казалось, жили там в тесном контакте друг с другом.

Еще одно впечатление от Пирги заключается в том, что, насколько я могу судить, селение вовсе не гармонируют со своими жителями: оно чуждо им своим обликом. Что касается последнего, то я мог бы сравнить их с просторной и некогда роскошной одеждой на худосочном и грязном теле. Домов здесь непропорционально много относительно числа жителей, они занимают большую площадь, хотя и льнут вплотную друг к другу или же отдельны друг от друга улочками столь узкими, что едва позволяют разойтись друг нагруженным ослам. Все дома большие, высокие, сооружены из крупного тесаного камня, крепкие и настороженные, как крепости. Многие из них были разрушены страшным землетрясением 1881 года, а их развалины остались на месте, не препятствуя нынешней жизни. Центральную площадь окружают старые дома с фасадами, странным образом декорированными снизу и доверху резными геометрическими узорами и пепельно-черными цветами, напоминающими, хотя и неопределенно, декорированные фасады средневековых домов Загреба и Тироля. Опять-таки узкие улочки с высокими домами, соединенные между собой то тут, то там тонкими арочными перекрытиями и продолговатыми темными сводами, – точные копии узких улочек средневековой Генуи. Память о генуэзских завоевателях увековечивает также высокая генуэзская башня, у которой теснятся дома, словно цыплята под защитой крыльев у курицы.

В таком окружении пиргийцы выглядят не как постоянные жители, а как временно ставшие на постой: их медно-черные лица, холодная и почти враждебная манера смотреть на чужака, горловая манера разговаривать, блестящие глаза, тюрбаны на женщинах, нечистоплотность, странные обычаи и добровольное отчуждение от остального Хиоса и нынешней жизни, все это создает впечатление, что когда-то Пирги был населен торговцами и жил в тесном контакте с Западом, но затем его население, неизвестно когда и при каких обстоятельствах, все разом покинуло свои дома, так что впоследствии люди кочевого племени, проходя однажды в своих скитаниях мимо этого пепельно-каменного пустынного и полного тишины поселка, остановились, чтобы разбить здесь лагерь, и остались здесь прозябать среди камней…

Два часа над Эгейским морем

Первый воздушный перелет делают ради новизны – чтобы испытать новое ощущение и рассказывать затем со скрытой гордостью о знакомстве и с этим средством передвижения. При этом говорят: «Слетаю, посмотрю, что это такое!»

А посмотрев, уже не хотят путешествовать по-другому: всякий раз, когда возможно, будут летать по воздуху. Первый полет предоставляет как раз то, чего, как думали ранее, у самолета нет, – ощущение безопасности. Мысль об опасности и страх прекращаются сразу же, в первые же минуты. Остается только наслаждение от устранения расстояния. Час на самолете – все равно, что восемь часов на греческом поезде, два часа на гидроплане – восемнадцать часов на корабле. Поэтому естественно, что после полета на самолете, всякий другой способ передвижения кажется отсталым, утомительным и безнадежно медленным… Так было и со мной: когда я решил отправиться на Митилену, то даже не задумывался о выборе транспорта, и отправился на гидроплане «Аэроэкспресса».

На этот раз не было ничего из восторгов моего первого полета в Патры. Я занял место в гидроплане так, словно предстояла небольшая загородная поездка на автомобиле. Впрочем, погода была идеально прекрасная, а пилот был ветераном воздухоплавания. Взлет с моря произошел без малейших затруднений. Проскользив по водам Фалера до самой Кастеллы, гидроплан слегка поднялся и взял направление на Суний.

Было 9.03 утра. Через пять минут мы уже пролетели над поросшими соснами скалами и кружевными бухтами Вульягмени…

Море было безмятежно и сверкало бесконечным множеством бриллиантов солнечных лучей. Маленькие рыбачьи лодки с белыми парусами бороздили его во всех направлениях. Мы видели небольшие палимые солнцем скальные островки, а слева – прекрасный залив с низкими горными грядами. Между ними и скалистыми островками образовался морской проход – серо-голубой проспект, на котором встречались маленькие суденышки. Цвет моря был мечтательно голубой – такой голубой, когда смотрят через иллюминатор погрузившейся подводной лодки. У берегов белели под поверхностью вод рифы. Мы у мыса Суний. Его круглые сосны кажутся микроскопическими, словно деревья детских игр, несколько палаток производили впечатление устриц, а разбросанные то тут, то там виллы были маленькими белыми кубиками на зелени. Теперь справа от нас был древний храм Посейдона, венчающий мыс, словно большой параллелограмм на выровненной площадке, внутри которого белые колонны выстроены в шеренгу, как солдаты. Этот великолепный балкон над Эгейским морем, куда любил совершать прогулки со своими учениками Платон, с высоты нашего обзора казался чем-то совсем распластанным и незначительным. И, наоборот, очаровательной живописностью обладали различные языки земли, выступавшие в море до самого Лаврия, который простирался вдали на горизонте почерневший от сажи своих рудников…

Теперь мы пролетали над Макронисом, который в Первую балканскую войну был лагерем для турецких военнопленных – тысяч пленных, собранных на этом пустынном суровом острове, которые напоминали собак Константинополя и умирали так же, как и те. Здесь мы не разглядели ни малейшего следа человеческого присутствия: на всем острове был всего один-единственный домик. Пустынный остров простирался под нами, словно исполинская ящерица, ноги которой были различными языками земли, выступавшими в море, или, точнее, словно шкура пантеры, которыми украшают спальни… Справа мы видели Кею, распростершую перед нами бесчисленные складки гор и холмов между дымчатыми берегами Эвбеи, а из голубизны неба выделялась высокая вершина Ильи Пророка.

Через пять минут мы четко различали Эвбею и, несмотря на большое расстояние, распознали белевший в глубине ее залива Карист, окруженный зеленью садов.

В 9.45 мы пролетали над проливом между Эвбеей и Андросом. Гидроплан летел с уверенностью, которому мог бы позавидовать даже автомобилист на асфальтированной дороге… Ни малейшая качка не нарушала нашего полета…

Казалось, будто сидишь в кресле для отдыха, установленном на балконе, с которого открывается необъятный панорамный вид. Внизу сверкало полное света Эгейское море. То тут, то там над поверхностью вплоть до самого горизонта выступали силуэты островов… Не успев насладиться этим мечтательным видом, мы были уже над Андросом.