Тайны земли. Археология России - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

Сведения Палласа подтвердились спустя 130 лет. В 1902 году А. В. Адрианов изучал курганы тагарского времени на склонах между грядами горы Оглахты, что высится над западным берегом Енисея, и случайно наткнулся на погребения иного типа. На следующий год он раскопал 17 могил на двух участках обширного могильника. В трех погребальных камерах-срубах его ждали впечатляющие находки. Благодаря сухому грунту и герметичности камер здесь сохранились фрагменты кожаной и меховой одежды, головные уборы, изделия из дерева и бересты, человеческие мумии, человекоподобные чучела, сшитые из кожи и набитые травой, и, наконец, те самые маски.

В 1920-х годах в Минусинской котловине были обнаружены и другие погребальные комплексы, родственные Оглахтинскому могильнику; в них – мумифицированные останки, куклы-чучела, к которым в некоторых случаях были приставлены маски, а также остатки трупосожжений («кучки пепла», по Палласу). На основании этих открытий С. А. Теплоухов выделил особую археологическую культуру, хронологически следовавшую за тагарской, и назвал ее таштыкской – по раскопкам на речке Таштык.

Что же касается Оглахтинского могильника, то его исследование в 1969–1973 годах продолжили Эльга Борисовна Вадецкая и Леонид Романович Кызласов.

Комментируют специалисты:

«Один из исследованных Л. Р. Кызласовым комплексов… <…> содержал нетронутое погребение прекрасной сохранности. В яме размещался сруб, герметично закрытый со всех сторон полотнищами березовой коры. В срубе размером 2,5 × 1,5 м находились мумии мужчины и женщины. Лица погребенных были закрыты гипсовыми масками с росписями. Сохранилась одежда… меховые шапки, куртки и штаны, фрагмент юбки, рукавицы (?) и туфли. На теле мужчины были нанесены татуировки. Помимо мумий, в срубе находились так называемые погребальные куклы – кожаные подобия человеческих тел с зашитыми внутри пережженными костями. Под головы мумий и кукол были подложены деревянные чурбаки и кожаные подушки. В погребении находилась деревянная и глиняная посуда, налучье со стрелами и моделью лука, миниатюрная узда и другие предметы»[124].

В таштыкском погребальном обряде все определяется двуединой задачей: избавить усопшего от тления и сохранить его внешний облик надолго – навсегда. Важна не столько сохранность останков, сколько сохранность подобия. По имеющимся данным, общение с покойным в ходе таштыкского ритуала было длительным, могло продолжаться годы. Для этого из его тела следовало извлечь все быстротленное – мозг, внутренности, мышцы, – оставить лишь кожу да кости. Так приготовленного к вечной жизни покойника могли усаживать или даже ставить при помощи опорного каркаса в каком-то священном месте, доступном для посещения. Его тело одевали в богатые одежды, а лицо моделировали из глины и гипса. Маску раскрашивали, причем – интереснейшая деталь – в раскраске можно проследить мотивы, восходящие к окуневским изображениям: поперечные полосы, идущие от носа, завитки на лбу, напоминающие третий глаз.

По прошествии установленного срока заканчивалось общение мертвого с живыми. Тогда его останки переносили в подземный сруб или же предварительно предавали огню, а затем обгорелые кости и пепел помещали в гробницу. В последнем случае изготавливалась кукла, иногда с глиняной маской вместо головы.

Этот длительный, сложный и, по нашим представлениям, жутковатый обряд возник как продолжение и развитие обряда позднетагарского, даже с элементами совсем древнего окуневского, но сложился он во времена новые, тревожные, опасные и переменчивые. Мир ранних кочевников, тот, что родился во времена первого Аржана, умирал, разрушался, а его уцелевшие ответвления под воздействием внешних факторов обретали новую форму и суть. Главным из этих факторов в центре Азии стал выход на историческую сцену народа хунну.

Общность хунну сложилась в степях Монголии и Ордоса примерно тогда же, когда на Южном Урале, в Поволжье и на Дону сложилась сарматская общность. В конце III века до н. э. хунну объединились под властью военных правителей – шаньюев – и перешли в наступление по всем четырем сторонам света. Они едва не сокрушили китайскую империю Хань; они разгромили и изгнали на запад народ юэчжи, которых иногда отождествляют с носителями пазырыкской культуры Алтая. Во II веке до н. э. они установили свое господство на среднем Енисее. Здесь они вступили в контакт с тагарским населением. Контакт этот вряд ли был мирным и, по-видимому, привел к перерождению тагарской культуры в таштыкскую.

Тагарская культура Минусинской котловины просуществовала дольше других культур скифского типа и в поздней своей так называемой тесинской версии дожила, по-видимому, до эры Христовой. Но на этом самом тесинском этапе прослеживаются все более заметные изменения и вариации в погребальном обряде. В погребениях тесинского типа встречаются как признаки мумификации, так и случаи моделирования лиц усопших при помощи глины и гипса. Совсем новую роль в погребальном обряде теперь играет огонь. Он всегда был участником арийских и скифо-сакских ритуалов; в Аржане-2, например, прослежены огромные пятна прокаленной почвы, свидетельствующие о том, что мощные костры горели здесь в течение долгого времени, пока совершались погребения и возводился курган. Но на тесинском этапе огонь входит внутрь погребальных сооружений: деревянные камеры нередко выгорали, и пламя бушевало так сильно, что из глины образовались шлаки. Что это было – ритуальное сожжение или случайное следствие длительного пребывания склепа открытым? Скорее, первое; но и в том и в другом случае вывод один: изменилось отношение к жизни и смерти. Жизнь продолжается после смерти, но не в странствиях усопшего по волшебным мирам, не в полетах на небесном олене, а в костяных и глиняных подобиях человека, очищенных огнем от неустойчивой плоти.

Значит, менялись представления о том, как устроены видимый и невидимый миры. И о месте человека в том и в этом мире. И о том, к чему надо стремиться и чего избегать, о чем печалиться и ради чего приносить жертвы.

Таштыкская культура сложилась, по всей вероятности, в I веке до н. э. – I веке н. э.: на рубеже эр – ветхой и новой.

«Се – творю все новое»[125]. Эти слова Иоанн Богослов услышал и записал на исходе I века н. э.

Начиналось сотворение нового человека. Открывался путь новых подвигов, злодеяний и жертв – путь, ведущий к совершению и завершению творения.

Человек узнавал возможность вечного и совершенного бытия.

Таштыкские маски, как очарованные странники, замерли на пороге вечности и совершенства.

Могильник Оглахты раньше датировали предположительно, на основании сопоставления с материалами тагарских, сарматских, хуннских памятников, I веком до н. э. – I веком н. э. Недавно проведенный радиоуглеродный анализ оглахтинских срубов «омолодил» самый представительный комплекс таштыкской культуры лет на 200–300.

Комментируют специалисты:

«Радиоуглеродное исследование сруба из оглахтинской мог[илы]… <…> показало, что его сооружение может относиться к периоду 260–296 или 372–402 годам н. э. Последующий статистический анализ позволил сделать заключение о значительно большей вероятности позднего