Тайны земли. Археология России - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

из стекла, серебра и глины, предназначавшиеся, по-видимому, для каких-то ароматических веществ, различные ложечки и иглы, каменные плитки-палитры и кожаные мешочки с красками. По мнению специалистов, такие красители использовались при нанесении татуировок. Особенности погребального инвентаря наводили на мысль, что захоронение женское. Но вскоре обнаружилось и оружие – бронзовые наконечники стрел.

Итак, кто же был погребен в боковой могиле самого большого из Филипповских курганов? Богатая сарматская дама, в жилах которой текла кровь амазонок, или знатный воин, искусный художник, мастер татуировок? Исследования костей скелета подтверждают вторую версию.

К тому времени, когда было открыто это необыкновенное погребение, экспедиция Яблонского осуществила раскопки нескольких курганов Филипповского могильника. Среди них курган 4, почти равный по размерам кургану 1. В 2005 году он подвергся грабительскому вторжению: часть его насыпи была разрыта экскаватором, одно погребение вскрыто и частично ограблено. К счастью, деятельность черных копателей удалось пресечь. Потревоженный курган нужно было изучить как можно скорее, пока попытка ограбления не повторилась. Археологические раскопки были осуществлены на следующий год. Среди находок – железный меч с золотыми украшениями, обнаруженный в одном из боковых погребений.

Железные мечи – гордость сарматов и их главное оружие наряду с луком и стрелами. Традиция украшать священных боевых спутников золотыми изображениями существовала у воинов евразийских степей издавна: вспомним акинак из Аржана-2. Меч из кургана 4 отчасти похож на своего центральноазиатского предшественника. На его гарде и рукояти тоже имеются рельефные изображения сцен терзания хищником копытного, хотя манера их ближе к алтайским традициям. В этих изображениях нет внушительной аржанской знаковости и изящной пазырыкской фантастичности: они не летят, они прочно привязаны к земле. Два фриза на клинке представляют новые сюжеты в изобразительном искусстве древних кочевников. Узкими полосками золотой фольги здесь обозначены фигуры спешившихся всадников, убивающих оленя или разделывающих его тушу в окружении покорно опустивших голову копытных животных и хищников.

Жертвоприношение священного оленя совершилось.

Техника изготовления этого меча значительно отличается от техники изготовления украшенных золотом железных предметов из Аржана-2, причем есть основания предполагать, что филипповский меч сделан здесь, в южноуральских степях, из местного материала, по заказу местной кочевнической элиты и, возможно, местными мастерами.

Комментируют специалисты:

«В результате привлечения геологических данных с большой долей уверенности можно сказать, что золото, использованное для украшения меча, самородное, рассыпное, уральское.

Перекрестие меча сделано из двух железных пластин, которые соединены с основой кузнечной сваркой. На железные пластины перекрестия с обеих сторон и со стороны рукояти наложены серебряные рельефы, выполненные в технике литья по восковой модели. <…> Серебряные рельефы украшены золотой инкрустацией…[120] <…> вырезаны углубления с плоским дном, в него уложены золотые элементы, которые придерживаются чуть завальцованными краями серебряной основы.

Рукоять с рельефами, вырубленными зубилом по железу, вся обтянута золотым листом, вбитым в поверхность. Характерной особенностью декора рукояти является наличие прорезных элементов в золоте рельефных полос, расположенных по ребрам рукояти. Конец рукояти со стороны навершия заканчивается рельефным кольцевым уступом (обоймой), также обтянутым золотым листом с прорезанным ажуром.

Навершие инкрустировано золотом в технике, отличной от техники инкрустации клинка: углубления под инкрустацию имеют округлое очертание. При этом лицевая сторона элементов инкрустации оформлена продольными углублениями»[121].

Большие Филипповские курганы датируются концом V–IV веком до н. э. В это время еще процветали Великая Скифия на западе и Персидская держава Ахеменидов на юге. Мир степняков только-только начинал принимать сарматский облик. Видимо, южноуральские степи находились в эпицентре этого процесса, который через столетие или полтора завершится победоносным броском сарматов на запад.

А на востоке степного пояса Евразии исподволь готовились события, которые грозили смертельной опасностью самим сарматам – правда, в далеком, неведомом будущем.

Таштыкские погребальные маски

Мы возвращаемся туда, где когда-то начинали знакомство с древностями Центральной Азии, – в Минусинск, в краеведческий музей.

В одном из его залов за стеклом мы видим странные лица. Их плоть – глина и гипс. Их рты сжаты, глаза закрыты. Они все разные: широкоскулые и узкокостные, раскосые и большеглазые, горбоносые и прямоносые. У каждого свое выражение, свой характер. Суровый воин, добродушный силач, нежный лирик, гордый повелитель, угрюмый отшельник… На некоторых следы цветной раскраски – полосы и узоры. На всех запечатлен покой, особенный покой застывшей жизни, не перешедшей в смерть.

Это изображения, обнаруженные в погребениях таштыкской культуры; для краткости – таштыкские маски. Они есть не только в Минусинском музее, но и в Эрмитаже, и в Государственном историческом музее, и в других музеях и научных центрах Москвы, Петербурга, Сибири. Но нигде они не смотрятся так органично, так живо, как в старейшем музее Енисейского края: здесь они у себя на родине.

Они современники фаюмских портретов, и смысл их существования тот же – сохранить неизменным облик умершего человека. Но создатели фаюмских портретов хотели в смерти и в вечности видеть умершего таким, каким он был в лучшую пору своей жизни. Поэтому фаюмские образы обращены в прошлое. Таштыкские маски представляют умершего таким, каким он должен быть после смерти, – они, можно сказать, соответствуют величию смерти. Они обращены куда-то за пределы времени.

Таштыкские маски – предшественники икон.

Для того чтобы быть иконами, им не хватает одного – святости, нетварного Света, исходящего изнутри.

Внутри их содержалось нечто противоположное Свету: смерть и тлен.

Комментарий специалиста:

«Маски лежат на лицевых костях черепа. Они несъемные, их лепили по лицу трупа либо мумии. Для изготовления маски на всю переднюю половину головы накладывали гипс, смешанный с известняком и песком, затем его заглаживали и чистым гипсом моделировали черты лица, включая уши и подбородок. Специальный вырез оставляли на темени для косы. Гипсовое лицо раскрашивали. <…> В период от смерти до погребения гипсовые лица „ремонтировали“, обновляли раскраску. <…> Маски использовали и при шитье кожано-травяной куклы, в которую вкладывали пепел сожженного покойника»[122].

Таштыкские маски, как и окуневские изваяния, относятся к числу уникальных сокровищ Минусинской котловины – за ее пределами они практически не встречаются, единичные находки известны только в соседней Ачинско-Мариинской лесостепи. О них и о древних могилах, в которых находят их бугровщики, слышал еще Петер Паллас, путешествовавший по Енисею в 1772–1773 годах.

Из «Путешествия…» Петера Симона Палласа:

«Один старик гробокопатель меня уверял, что ему дважды случалось находить сделанные из на фарфор похожей материи тощие человеческие головы обыкновенной величины, раскрашенные зелеными и красными прикрасами.

<…>

Иногда в том же погребу с усопшим вместе лежат еще и сожженные кости в одной куче, наиболее к стенам деревянного сруба; на