Тайны земли. Археология России - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

(также 50 самых красивых коней), извлекают из трупов внутренности, чрево очищают и наполняют отрубями, а затем зашивают. Потом на двух деревянных стойках укрепляют половину колесного обода выпуклостью вниз, а другую половину – на двух других столбах. Таким образом они вколачивают много деревянных стоек и ободьев; затем, проткнув лошадей толстыми кольями во всю длину туловища до самой шеи, поднимают на ободья. На передних ободьях держатся плечи лошадей, а задние подпирают животы у бедер. Передние и задние ноги коней свешиваются вниз, не доставая до земли. Потом коням надевают уздечки с удилами, затем натягивают уздечки и привязывают их к колышкам. Всех 50 удавленных юношей сажают на коней следующим образом: в тело каждого втыкают вдоль спинного хребта прямой кол до самой шеи. Торчащий из тела нижний конец кола вставляют в отверстие, просверленное в другом коле, проткнутом сквозь туловище коня»[115].

Погребальный ритуал Ульских курганов в чем-то отличается от описанного Геродотом, в чем-то соответствует ему. Очевидно, и здесь происходило смешение традиций. Намек на это – жертвенные захоронения быков по соседству с конями.

Центральное сооружение Большого Ульского кургана было полностью ограблено; Веселовский ничего не нашел в нем, кроме каменной плиты с четырехугольным отверстием (возможно, жертвенника). Тем не менее в этом и в соседних курганах в разных местах были обнаружены довольно многочисленные вещи, по-видимому потерянные грабителями: фрагмент золотой обивки с рельефными изображениями; золотые бляшки в виде хищника из семейства кошачьих, весьма напоминающие фигурки из Аржана-2. Другие бляшки, изображающие оленя, хищника, птицу; удила, псалии, конские налобники и прочее. Материалы эти и сами курганы обычно датируются временем со второй половины VII по первую половину V века.

Особенно, пожалуй, примечательны бронзовые навершия, отчасти подобные келермесским, отчасти оригинальные. Одно – прорезное конусовидное, с головой рогатой и ушастой птицы (грифона) наверху. Еще три – грушевидные, тоже прорезные, увенчанные головой быка; голова сия выполнена в манере вовсе не скифской – скорее, местной, кавказской. Наконец, два плоских, изображающих стилизованную голову птицы с несколькими схематизированными птичьими головами по краям и с привешенными колокольчиками. Эти два навершия при всем своеобразии оформлены вполне в русле звериного стиля с его огненной криволинейностью, загадочностью, текучестью образов.

История Ульских курганов имела интересное продолжение. В 1981–1983 годах экспедиция Музея искусства народов Востока во главе с Александром Михайловичем Лесковым проводила исследования того, что осталось от Ульского комплекса. И было обнаружено многое, до чего не докопался Веселовский. А именно скифо-меотские захоронения и подкурганные святилища. Тут-то и явился на свет божий замечательный предмет, ставший ныне одним из символов Адыгеи.

Его обычно называют ритоном, но это не совсем верно. Ритон – это сосуд для питья, нередко в виде головы животного; пьют из него через отверстие, расположенное внизу. Сосуд, найденный Лесковым в четвертом Ульском кургане, не имеет такого отверстия, зато снабжен ножкой, которой не должно быть у «правильного» ритона. Все это не мешает ему быть прекрасным произведением искусства. Правда, искусства не скифского и не меотского, а древнегреческого, классической эпохи, конца V – середины IV века до н. э. Это золотокрылый и золотогривый серебряный конь; передние ноги его (увы, одна нога, вторая утрачена) занесены в галопе; тело переходит в воронковидное тулово сосуда, на коем красуются два фриза из накладного золота со сценами битвы богов с гигантами.

Как попал сей классический эллин под насыпь кургана, посреди диких степей, населенных меотами и скифами? На этот счет можно строить разные предположения. Но так ли уж это удивительно? По меньшей мере с конца VII века до н. э. носители скифской всаднической культуры находились в контакте еще с одним соседом – с греками, которые как раз в это время начали основывать свои колонии по берегам Понта Эвксинского – Черного моря и Меотиды – моря Азовского.

Особенно тесен этот контакт был вблизи побережья. Надо сказать, скифы, меоты, синды не были морскими людьми; великой воды они чуждались. По этой причине им нечего было делить с греками, которые, в свою очередь, не стремились продвинуться вглубь континента. Поэтому между греческими поселениями и скифо-меотскими племенными союзами складывались отношения более или менее терпимые, основанные на взаимной выгоде. Греки стали поставщиками ремесленных изделий для местных жителей и предметов роскоши для скифских вождей; кочевники-скифы снабжали греков продукцией скотоводства.

Памятник такого греко-скифо-синдо-меотского симбиоза – курганы Семь Братьев, расположенные в одном дне пешего пути от греко-синдской Горгиппии и в двух-трех днях пути от Фанагории и Гермонассы.

Эти огромные курганы V–IV веков до н. э. были исследованы в 1875–1878 годах бароном Владимиром Густавовичем Тизенгаузеном, археологом, востоковедом и нумизматом. Тизенгаузен работал добросовестно, но методики раскопок того времени были весьма несовершенны. Поэтому ясны не все детали устройства Семибратних курганов и находившихся в них погребений.

Ясно, что три кургана были разграблены практически полностью, один – частично; в трех курганах погребения сохранились хорошо. Внутреннее устройство курганов отличалось некоторыми особенностями. В первом (разграбленном подчистую) кургане погребальная камера имела каменные стены и бревенчатое перекрытие. Во втором кургане, высота которого ко времени раскопок составляла 18 м (один из самых больших курганов скифского мира!), погребение находилось в склепе из сырцовых кирпичей. На полу в два ряда лежали скелеты 13 коней, а в углу на особом помосте – останки погребенного, воина и вождя. О его воинском статусе свидетельствовал панцирь из кожи с нашитыми железными и бронзовыми чешуйками (некоторые чешуйки были обтянуты золотой фольгой). На груди панциря красовалась серебряная с золотом бляха в виде оленухи, кормящей олененка, и птицы с раскинутыми крыльями. Тут же было найдено много золотых нашивных бляшек. Рядом лежали меч, наконечники копий и стрел, а также ритон, кубок, чаша и прочая утварь, драгоценная и попроще. Почти все эти вещи были выполнены в греческом стиле, очевидно греческими мастерами; многие изображают существ из греческой мифологии: сфинксов, горгон, сову-Афину, Силена…

Многие, но не все. Среди эллинской круговерти попадались и существа, явившиеся из степей и далеких гор, из загадочной страны – прародины скифов. Таковы лежащие олени и идущие львы – они явно сделаны руками греческих мастеров, но по описаниям заказчиков, помнивших свои скифские корни. Еще заметнее присутствие скифо-сибирских мотивов в деталях конской сбруи. Налобные украшения в виде головы оленей, уздечные бляшки, изображающие кабанов, оленей, и особенно – бляшки в виде птичьей головы с хищно загнутым клювом – вновь заставляют вспомнить Аржан, Тагар, Пазырык.

Точка самого тесного сближения скифского мира с греческим – курган Большая Близница у самого берега Понта Эвксинского, воздвигнутый в IV веке до н. э. Он имел высоту 15 м и диаметр насыпи около 110 м. Копали его трижды: