Чёртов узел - Олег Васильевич Слободчиков

Виктору спешить было некуда, он жил, выискивая мелкие радости каждого текущего мгновения. Алексей прощался с прежней жизнью и ностальгически озирал ее всю, с раннего детства до горно-отшельнического периода, любовался видом гор, вдыхал породневшие запахи и тоже не спешил в будущее. Виктор быстро снял шкуру, срезал мякоть с костей, разложил на камнях и развешал на прутьях, чтобы остыла. Голову с костями, на которых оставалось еще много мяса, он столкнул по склону – это был волчий пай. Вертясь и брызгая кровью, остатки марала покатились вниз, пока не застряли среди кустарников.

Стемнело. Друзья пекли на костре печень и мозговые кости. Последнее время Виктор находил большое удовольствие в том, чтобы неторопливо жить возле туши, занимаясь только едой и отдыхом, как это делают волки. Иногда с удивлением вспоминал, как мерз когда-то ночами и мучился бездельем на вынужденных стоянках. Все это осталось в прошлой, безалаберной, жизни. Теперь, даже в прохладные ночи ранней весны, стоило чуть прогреть землю костром, набросать лапника, хорошо поесть мяса – и наступал светлый сон под открытым небом.

Горел костер. Порывы ветра доносили с юга запах оттаявшей земли, наполняя душу томительным ожиданием благополучного лета. У костра был покладистый характер, и он деловито потрескивал, даря свое живительное тепло. Чистые яркие звезды, каких не увидишь в городе, висели на черном куполе неба.

Алексей смотрел на пламя и тихо говорил о наболевшем, передуманном. Виктор, растянувшись на еловой подстилке, слушал, то сыто смеживая веки, то впадая в дрему.

– Ты прав, конечно, ничего я в жизни не знаю: вместо армии прошел двухмесячные сборы, всю жизнь прожил в Алма-Ате. Если бы не попал сюда и казахов бы не знал, и всех инородцев судил бы по себе… Школа, мама, институт, научная работа, геология и… облом. Жена с начальником загуляла. Все бы мог понять и простить, только не это… А дальше – студентка Светка, колония, свинский период. Жаль, что жизнь пошла не в ту сторону. После института мог получить направление и на Алтай, и в Центральную Россию. Мог уехать туда после геологии… В горы подался, идиот. Все наше дебильное поколение заморочено, с точки зрения диалектического материализма – инфантилы и уроды, да вот только этот самый материализм ничего не способен объяснить в человеческом духе. Впрочем, как и вся западная заумь, которой мы переболели. Без того, что ты объясняешь через понятие икс, моя путаная, глупая жизнь обретает смысл: Бог возлюбил Аврама за то, что тот очень любил родственников, прощал племяннику Лоту и выручал его вопреки научению дьявола. Иисус через Новый Завет от имени Бога призывал любить братьев и близких, но… Сперва иудея, потом еллина – еврея, но живущего среди язычников, а уже потом всех остальных… Вернуться к своим корням, к своей крови… Вдумайся, как велика милость Божья! Он дает мне шанс. Через этот отход на Север я, может быть, оправдываю не только свои глупо прожитые годы, но и грехи предков, поселившихся среди инородцев.

Виктор стряхнул дрему, зевнул, потянулся и приглушенно хохотнул:

– Ну, приплыли! Уже и Абрам с Сарой для тебя авторитеты. Не пора ли обрезаться? А что? Если заинтересуешь еврейскую общину, она тебя примет и будет защищать. У них взаимовыручка и забота о единокровниках покруче наших. Заслужишь, помогут перебраться в Москву или Израиль.

Алексей, обхватив руками колени, глядел на костер незрячими глазами:

– Может, и обрезался бы, будь хоть наполовину евреем. Но, слава богу, у меня такой проблемы нет, а значит, нет выбора. Теперь хоть экологическая катастрофа, хоть столетняя война – никакими благами не заманишь ни в Америку, ни в национальный округ – только этническая Россия, Русь! Все, что суждено ей, – суждено мне. На городскую квартиру там рассчитывать не приходится. Ну и что ж, поеду в деревню учителем, фермером, да хоть сторожем – это уже не важно, но к своим поеду и жить буду ради своих, с пользой для них, а не для чужаков.

Он замолчал, и Виктору почудился в этом молчании вопрос, он снова потянулся и сказал, глядя в звездное небо:

– Родина там, где хорошо… Лучше этих мест все равно не найти. Поверь, уж я-то пошлялся по свету. Народ, в принципе, везде одинаково сволочной. Когда-нибудь планета очистится от этой двуногой твари и природа возродится. Надо возвращаться к ней, к Матери. Здесь всем хватит места, – закряхтел вдруг, задергался. Голяшки сапог нагрелись и жгли икры. Он отодвинулся и заговорил неожиданно зло и раздраженно: – Ну что ты, хипповавший интеллигентишка, знаешь о своем народе? Да работяги и инженеры, не говоря о номенклатурных сволочах, – совершенно разные народы. Весь твой протест против нынешнего в том, что один партийный пенек увел у тебя жену.

– Я их давно простил, – не срываясь на оскорбленный тон, возразил Алексей. – Иисус Христос призывал именем Божьим прощать единокровных и близких.

– Ближние, говоришь… Да никто мне не сделал в жизни столько зла и подлостей, сколько родные и близкие… Те же родители.

– Ветхий Завет за злословие на родителей требует смертной казни… – с угрюмым укором пробормотал Алексей.

– Тьфу на тебя! – беззлобно выругался Виктор и проворчал, опять укладываясь поудобней. – Совковую интеллигентщину не переспоришь: будь она марксистской или библейской.

Алексей помолчал, повздыхал раздумывая, и, хотя Виктор всем своим видом показывал, что не желает больше разговаривать, тихо пробубнил:

– То, что ты говоришь про мое прошлое, наверное, отчасти справедливо. Но то, что – про русских, казахов и вообще людей, волков и медведей, – это тот самый интернационал-большевизм, которому нас учили с пеленок, только у тебя с душком зоофилии. – Он вытащил из рюкзака спальный мешок и стал укладываться.

Гас костер, тлели угли, студеней и чище становился воздух ночи. Виктор раздраженно смотрел в высокое холодное небо и с болью думал: ведь даже на небо замахнулся человек – портит, пакостит, над городами висят серые колпаки, ночью не видно звезд… Но ему было неловко, что, сорвавшись, сказал Алексею обидное. Чтобы как-то сгладить назревавшую размолвку, взглянул на друга через костер:

– Прости, про жену – это я чересчур. Подловато как-то… Но все равно жаль тебя. Я понимаю, что ты ищешь.

– Знаешь, что мне пришло в голову? – отозвался Алексей. – Ведь ты, как большевик, предлагаешь начать все заново, при том, что русской православной культуре тысячи лет.

Это мы уже проходили. Наше время – тому пример: чуть ослабла власть, и развалилась страна трудящихся и братских народов.

Рано утром Виктор завернул остывшее мясо в шкуру; выдолбил во льду нишу, уложил туда, заложил камнями.