Золотые ножи. Вечера у маркизы - Поль Анри Феваль

стать явью лишь через много лет после моей смерти. Во сне я увидел проблески света во мраке их грубых нравов, которых в наше время следует стыдиться. Мне снилось, что американский народ устал от скандального поведения его судей, от безнравственности законодателей, устал от того, что граждане устраивают перестрелки на улицах, от всевозможных абсурдных жестокостей, на которые закон закрывает глаза и которые угрожают чести женщин и жизни любого прохожего. Во сне американский народ горячо приветствовал эти проблески света, а мне казалось, что это были блики, отбрасываемые чьей-то саблей. Из всего увиденного я сделал вывод, что к 1900 году в Соединенных Штатах сформируется великолепная нация, процветающая под властью короля или императора.

Как я уже говорил, они отринули большинство верований нашей старой Европы. Вместо них они придумали собственные верования, которые вскоре пересекут Атлантику и окажутся у нас. Семь лет тому назад, живя в Англии, я оказался в гостях у маркиза Уотерфорда, и там я впервые услышал об одном американском медиуме. Звали его Какстон, проживал он в Балтиморе и запросто беседовал с духом Эскулапа, который в прежние времена был богом медицины. С помощью этого духа он довольно успешно лечил людей…

–Князь,– перебила его маркиза,– я впервые слышу это слово. Вы сказали медиум?

–Похоже, уважаемая дама, вы не знаете, что оно означает. Это латинское слово, которое буквально означает средний. Американцы неважные знатоки латыни и, как я понимаю, они вкладывают в это слово такой смысл: медиум – это посредник между живым человеком и мертвой душой, блуждающей в пространстве…

– Разве в Америке души умирают? – спросила герцогиня.

– Я неправильно выразился, – уточнил рассказчик, – я хотел сказать души усопших. Этот самый Какстон демонстрировал настоящие чудеса. Например, он позволил мне коснуться руки Франклина…

– Франклина! – зашушукались гости.

– И такое случилось семь лет тому назад? – воскликнула маркиза.

– В какую эпоху жил Франклин? – спросила Наиветта.

–Национальное собрание Франции объявило траур по поводу его смерти, который продолжался до девяносто первого года[79], – ответил Талейран.

– И вы дотронулись до его руки?

– Постарайтесь меня понять. Я был близко знаком с этим знаменитым американским деятелем. На указательном пальце его правой руки был очень глубокий и заметный шрам, оставшийся после сильного ожога, который он получил во время испытаний первого громоотвода. Я был один посреди гостиной маркиза Уотерфорда, когда Какстон, державший меня за правую руку, вызвал дух Франклина. И тут я своей левой рукой ощутил очень холодную руку, на указательном пальце которой был шрам Франклина…

– Возможно ли такое? – прошептала маркиза.

– Князь, – спросил граф де Корбьер, коллега и друг министра де Виллеля, – вы настаиваете на этом?

– Зачем настаивать? Я просто это сказал, – несколько высокомерно отозвался Талейран.

– Признайтесь, что иногда вы посмеиваетесь над нами, – рискнула вставить маркиза.

– Я бы сказал, частенько… – уточнил господин де Ришелье.

– Всегда! – заявила прекрасная герцогиня.

– Никогда! – веско произнес князь. – Я всю жизнь говорю только правду. Не моя вина, что все воспринимают ее, как сарказм.

– Но позвольте, дорогой дядя, – сказала герцогиня ***, – вы правда верите, что это чрезвычайное событие имело место?

– Я всему верю, племянница.

– Вы хотите сказать…

–Что я ни во что не верю, не так ли? Столь банальное утверждение не достойно вас, герцогиня, во-первых, потому что это нонсенс, а во-вторых, оно звучит слишком банально…– Нет,– продолжил Талейран,– верить всему не значит ни во что не верить! Я говорю, что верю всему, потому что в течение своей жизни я видел слишком много чудес, чтобы позволить какому-то пошлому сомнению затмить мой разум. Я верю всему, что не является невозможным – я понятно изъясняюсь?– потому что на моих глазах происходили даже невозможные вещи. Уж не считаете ли вы, что мой жизненный опыт напрасен?.. Если какой-нибудь поэт воспоет для вас, перевирая все возможные имена, величественную эпопею Империи, чудеса, творившиеся Наполеоном, и еще большее чудо его падения, то вы, любительница толковать об истинной вере, не поверите ему. Уж я-то вас знаю. Вот я сейчас упомянул Франклина. А разве не вы, или вам подобные, во все горло смеялись над ним, когда он с помощью железной клетки пытался приручить молнию? Разве не вы были автором той карикатуры, на которой Франклин был изображен в виде Страшилища, грозящего тучам своей жалкой шпажонкой? Вы отрицаете это? Вы действительно были тогда слишком молоды и не несете ответственность за слова и дела ваших предков. Но остается еще пар! Я был свидетелем того, как вы насмехались над этим монстром, который непременно уничтожит вашу касту и обеспечит всеобщее равенство людей. Я утверждаю, что пар будет действовать решительнее самого кошмарного якобинца, и еще до конца века он снесет все ваши замки до последней башенки, собьет эмаль с ваших гербов и не оставит ни единой жемчужины на ваших геральдических коронах! Я верю, что пар станет могущественным министром короля, имя которому Деньги, и распространителем самого опасного, по утверждению Наполеона, взрывчатого вещества, имя которому Идеи. Я верю тому, что вижу, а также тому, чего не вижу, потому что я близорук. Я верю тому, что знаю, а также тому, чего не знаю, потому что жизнь заставляет меня познавать неведомое. Я верю, потому что слишком часто сомневался, а также потому, что однажды понял, что сомнение – это признак слепоты. Я верю, потому что видел, как разверзались глубокие бездны, и как они поглощали гигантов, а происходило это оттого, что гиганты сомневались и своим сомнением рыли эти бездны…

Я понимаю, что вам совсем не интересно меня слушать. Я это чувствую, и мне это неприятно. Но вы сами заставили меня импровизировать. И все же я доведу свой рассказ до конца. Вторым медиумом, которого я видел, тоже был американец. Это был высокий молодой человек с розовым лицом и длинной светлой бородой. Чтобы оживить ваше угасающее внимание, хочу сразу предупредить, что на этот раз вы услышите весьма занятный анекдот. Какстон позволял коснуться руки умершего, а Дэвид Хаммер обычно демонстрировал усопших в зеркале, а когда требовалось, то и без помощи зеркала.

Это история ушедших дней. Она печальная и трогательная. Я хотел бы, что бы вы почувствовали ее очарование подобное тому, какое чувствуется в произведениях моего дорогого недруга виконта де Шатобриана. Я встретился с Дэвидом Хаммером в Эпсли-Хаузе в доме его милости герцога Веллингтона[80], где он за деньги проводил спиритический сеанс. В данном случае я бы не хотел, чтобы меня спрашивали, верю я или не верю. Это не имеет значения. Я это