Золотые ножи. Вечера у маркизы - Поль Анри Феваль

Появился Жермен.

– Запрягайте карету, – приказала княгиня.

– Но ведь сейчас… – попытался возразить я.

– Вы намерены ослушаться? – нахмурив брови, спросила княгиня.

– Боже упаси, сударыня, но… дело в том…

Она взглянула на мой вызывающий наряд.

– Надо же! – со смехом сказала она, – все три истории случились в Опере, и только я одна избежала переодевания… Где вы оставили свою сутану, Дени?

– В заведении Феро, сударыня, на улице Дофин.

– Следуйте за мной, Дени… Жермен! Мы едем на улицу Дофин в заведение Феро.

Феро пришлось подняться с постели, так как в противном случае княгиня разнесла бы весь магазин в щепки. Мне вновь пришлось встать перед философским зеркалом, предлагающим прохожим познать самих себя, и во второй раз переодеться. Я избавился от наряда и шпаги и сел в карету. Архиепископ еще не ложился.

– Монсеньор, – сказала княгиня, – это я задержала у себя Дени, потому что сына и мужа не было дома… Этот мальчишка прекрасный рассказчик, и к тому же нам никто не мешал…

Одному Богу известно, что именно я рассказал княгине!

Не могу передать ощущение счастья, с которым я возвратился в комнатку за кабинетом, где уже была расстелена постель. А еще я с огромным удовольствием взглянул на толстенную рукопись «Пастырских напутствий». Укладываясь в кровать, я услышал, как княгиня говорит архиепископу:

– У него прекрасное сердце, но слишком горячая голова… Монсеньор прекрасно знает, что надо делать, когда у человека такой характер.

Я переписал все четыре толстых тома в старой орфографии и по Божьей милости с тех пор ни разу не бывал в Опере.

III

Сверхъестественные истории

Приемы, которые устраивала маркиза, были двух видов: большие приемы и малые. Но независимо от масштаба приема все гости, которых просили рассказать историю, были людьми важными и известными. Однако, как мы знаем, известность известности рознь. Два человека могут быть одинаково важными персонами, но при этом один из них считается более интересной личностью, чем другой. Маркиза никогда не рассылала приглашений, но когда на роль рассказчика приглашали особо интересную личность, информация об этом мгновенно расходилась по всему Парижу. Именно поэтому на вечера Шатобриана и сэра Вальтера Скотта в гостиную маркизы набилось так много народу, что многие завсегдатаи даже высказывали неудовольствие. Подобным ворчунам маркиза всегда поддакивала и очень красноречиво сожалела о свалившемся на нее успехе.

Однако в душе она была страшно этому рада.

И вот наступил великий день. Можно сказать, величайший! В рассказчики записались господин де Мартиньяк[74], господин де Талейран-Перигор (!)[75] и одна юная дева, чей ранний успех взволновал в те дни весь парижский свет. Уже тогда ее звали Музой. Мы говорим о прекрасной и благородной Дельфине Ге[76].

Маркиза приказала, не привлекая внимания гостей, расставить между креслами табуреты.

Но, как все мы знаем, требуется совсем немного, чтобы самые прекрасные планы с треском провалились. На этот раз их осуществлению помешала погода. Тот день, как назло, выдался сырым и хмурым. К шести часам вечера задул сильный северо-восточный ветер, и тротуары начали покрываться тонкой коркой льда. Что бы ни утверждали истинные аристократы, лично я придерживаюсь того мнения, что в наше время пешеходы стали редкими птицами. Это наблюдение можно в первую очередь отнести к отечественным промышленникам-миллионерам, чей образ жизни регулируется полезной формулой Time is money[77]. И вообще ходить пешком нынче стало роскошью. Профессиональные ходоки жаловались мне, что на свое ремесло они тратят столько денег, что их хватило бы на содержание двух экипажей. Вот и в тот вечер пешком пришло совсем мало народу, правда, главным образом из-за того, что для зазевавшихся пешеходов гололед расставил на улицах столько ловушек, сколько их не ставил хитроумный король Людовик XI на лужайках королевской резиденции Плесси-ле-Тур. Что же касается большинства завсегдатаев, для которых привычно передвигаться в каретах, то их гололед также застал врасплох, как и их кучеров, не подготовивших колеса для поездок по скользким дорогам. В результате гостиная маркизы заполнилась только наполовину, и табуреты не понадобились вовсе.

Зато тех, кто явился, презрев все напасти – и колючий, как кинжал, восточный ветер, и туман, наполненный ядовитыми парами, и смертельно опасные тротуары, – можно с полным основанием считать первоклассными слушателями. Любой рассказчик почел бы за честь выступить перед столь благодарной аудиторией. Однако господин де Мартиньяк так и не явился. У него, надо полагать, обострилось воспаление седалищного нерва. Зато господин Талейран, который несмотря на свой болезненный вид в свои семьдесят два года чувствовал себя таким же могучим, как Пон-Нёф, явился строго к девяти часам и, прихрамывая на поврежденную ногу, вошел в гостиную, сопровождаемый всеобщим шушуканьем, которое зачастую дороже самой бурной овации. Всем известно, каким он был обаятельным, когда находился в добром расположении духа. Талейран поцеловал ручку маркизы и погрозил пальчиком прекрасной герцогине де ***, приходившейся ему племянницей и пассией. Затем он уселся в кресло, страшно довольный теплом щедро натопленного помещения, в котором быстро согревалась промерзшая одежда гостей. Нетерпеливые взгляды присутствующих так и впились в его морщинистое лицо. Знаменитая улыбка Талейрана в сочетании с огромными полузакрытыми глазами казалась очень странной и производила совершенно фантастическое впечатление. Внимательный наблюдатель уподобил бы ее смеси улыбок породистого кота и лукавой молодой женщины с очевидной примесью улыбки Вольтера, хорошо знакомой нам по его скульптурным портретам.

– Ну что, дорогой князь, мы готовы? – спросила маркиза.

– Я весь обратился в слух, – ответил Талейран, удобно устроившись в кресле и закинув здоровую ногу на больную.

Было непонятно, действительно ли он забыл о своем выступлении или только делал вид. Да и что можно понять, когда имеешь дело с таким прожженным дипломатом, тем более, что он одновременно исповедовал религию нормандского, английского, гасконского и карфагенского толка, но, как утверждала его прекрасная племянница герцогиня ***, не придерживался только истинной веры, которую ему заменяли все прочие религии. По аудитории пронесся вздох сожаления, на который господин Талейран не обратил никакого внимания.

– Сегодня ваша очередь, князь, – суховато заметила маркиза. – Послушаете в другой раз. Сегодня мы будем слушать вас.

Здоровая нога проворно описала круг в обратную сторону и коснулась пола. С лица Талейрана исчезла улыбка, и он сказал:

– Ах ты, Господи!..

– Вы собираетесь импровизировать, дядюшка, и хотите, чтобы мы в это поверили? – ввернула герцогиня, глядя в пол. Она всегда отводила глаза, когда пускала в собеседника парфянскую стрелу.