Золотые ножи. Вечера у маркизы - Поль Анри Феваль

Господин Талейран

Господин Талейран нахмурил седые брови. Они были слегка присыпаны черной пудрой, поскольку их владелец был кокетливее любой женщины. Всю жизнь он высмеивал все и вся, но не любил, когда посмеивались над ним.

– Послушайте, дамы, – сказал он добродушным тоном. – Я собираюсь дать вам мудрый совет. Пользуясь выражением госпожи герцогини, хочу попросить вас не требовать от меня импровизации, поскольку импровизатор я весьма посредственный. Давайте перенесем мое выступление на будущую среду, и тогда я расскажу вам…

Эти слова вызвали громкий протест присутствующих.

– Просим вас! – умоляющим голосом воскликнула маркиза. – Расскажите хотя бы про одну крохотную дипломатическую авантюру, только про одну!

– Дипломатия в пересказе выглядит страшно нелепо, дорогие дамы!

–Хорошо сказано!– воскликнула Наиветта (миниатюрная графиня де Оре-д’Анжорран).– Вы так мастерски выдумываете бонмо![78]

– Поскольку мне стали приписывать то, чего я не говорил, милая дама, я умолкаю.

– Князь! Князь! Вам не удастся увильнуть!

– Дядюшка, расскажите нам поучительную историю, – предложила герцогиня.

– Почему бы нет, сударыня? – живо отозвался дипломат, бросив на нее недобрый взгляд. – Я знаю одну такую историю, которая научит вас с уважением относится к людям почтенного возраста, обладающим непростым характером… Но эту историю я расскажу только лично вам, моя прекрасная племянница, – договорил он, изобразив на лице приторную улыбку. – Мне известно, что нехорошо заставлять себя ждать, тем более утомленных ожиданием слушателей. Готовы ли дамы стерпеть историю, действие которой происходит в ином мире?

– В этом нет сомнения! – воскликнула маркиза.

Все лица прояснились, и присутствующие приготовились услышать нечто такое, отчего они обязательно должны содрогнутся. Считалось, что вечер удался, если темой рассказа было что-то подобное. Тем временем сквозь плотно заделанные окна в помещение проник туман, и его клубы прозрачной вуалью накрыли пламя свечей. В камине погас огонь, и дрова теперь медленно тлели. За окном завывал ледяной зимний ветер.

Талейран не спешил начинать свой рассказ. Он всегда любил сначала произвести впечатление, а затем, играючи, воспользоваться им, обратив замешательство аудитории в свою пользу.

– Прошу прощения, – сказал он. – Я оговорился. История, которую я расскажу, произошла не в ином мире, а в Новом свете.

В ответ раздались голоса, в которых чувствовалось скрытое разочарование:

– Князь, рассказывайте все, что хотите!

–Тем не менее,– начал Талейран, напустив на себя мечтательный вид,– в моем рассказе речь пойдет о вещах, которые я назвал бы сверхъестественными… Вам известно, дамы, что я некоторое время жил в Америке, где, как утверждают мои биографы, занимался коммерцией, а заодно и еще кое-какими делами. Мой несчастный друг господин де Лафайет выполнял там странную работу: он способствовал укреплению этой нации, которая во имя свободы поедает себе подобных. Я люблю свободу, и мне это часто ставят в упрек. Но я сдержанно отношусь к республиканской свободе. Не знаю по какой причине, но в республиканской свободе заложено кошмарное противоречие. Мне не хотелось бы распространяться на эту тему, и поэтому я умолчу о французской республике, глаза которой налиты кровью, как у быка на арене. Не буду говорить и о Риме, где рабов скармливали рыбам, и ни слова не произнесу о гнусной и прелестной Венеции, потому что после всего, что натворили разнузданные литературные варвары, любое упоминание о ее кровавых тайнах воспринимается, как прописная истина. Говорить я буду только о Соединенных Штатах, и этого будет довольно. Скоро вы сами в этом убедитесь.

Наши доморощенные республиканцы потратили немало сил на возвеличивание американского народа, который в действительности нисколько не велик. Достаточно упомянуть простейшую конституцию Соединенных Штатов, которая лишь на четверть сложнее нашей, поскольку в ней к упомянутым у нас трем основополагающим ветвям власти добавлен четвертый механизм, а именно верховный суд, который отрицает и даже извращает законы и непрерывно привносит в законодательную систему такую сумятицу, с которой не справится ни один адвокат, будь он хоть самим дьяволом. На самом деле это не верховный суд, а верховный путаник, простите мне такое слово, и только английское законодательство, взятое в целом, можно считать еще более запутанным, чем законодательство Соединенных Штатов.

А еще в Соединенных Штатах, как и в Англии, доминирует одна навязчивая идея или, если хотите, особое ощущение, которого напрочь нет у нас. Там оно именуется национальным духом. Мы, французы, являемся нацией благородных людей. Мы благородны и хорошо воспитаны и, возможно, по этой причине так низко себя ценим. В отличие от нас, американская нация – это толпа торговцев. Их национальное самоощущение основано на эгоизме, и они чванятся им, как истинные холопы. К сказанному стоит добавить, что характер человеческих пороков заметно меняется, когда мы переходим от индивидуального уровня к массовому. Чванство целой нации, взращенной на почве эгоизма, я называю патриотической спесью.

Я придумал исключительно для личного пользования огромное количество словесных клише, своего рода этикеток. То, что на них написано, понятно только мне. Я называю английским лоском нашу очень забавную готовность восхвалять все, что приходит к нам извне, а французским барахлом – некий противоположный предрассудок, который глубоко укоренился в англо-саксонской расе. Еще одним, более сложным, словосочетанием я обозначаю главный принцип англо-американской политики. Звучит оно так: Продвигайте ваши товары. И знаете, к какому выводу я пришел? Английский лоск, как противоположность французскому барахлу, служит главным украшением принципа «Продвигайте ваши товары». При этом заметьте, что в наши дни я остаюсь последним сторонником английского альянса!

Вам это, как я вижу, не интересно. А не надо было заставлять меня импровизировать! Если я еще хоть раз замечу, что госпожа герцогиня зевает, то умолкну навсегда. Мы здесь не на Венском конгрессе!

Таким образом, американцы, как и англичане, себя восхваляют, а нас принижают, потому что они плохо воспитаны и очень амбициозны, тогда как мы хорошо воспитаны, но до идиотизма наивны и не требовательны. Прославляя их, мы тем самым принижаем себя. Франция может гордиться только своими солдатами и французским остроумием. Правда, за то и за другое приходится дорого платить.

В Соединенных Штатах хорошо лишь то, что этих штатов не так уж и много. Люди за океаном истово верят в прогресс промышленности, и большинство американцев больше ни во что не верит. Вера в прогресс – это своего рода рычаг развития. Во второй половине нашего века Союз американских штатов преодолеет последствия многочисленных банкротств и достигнет высокого уровня материального процветания.

Никакие другие виды процветания этой стране не доступны, пока она будет оставаться Союзом штатов. На этой земле никогда не расцветут ни искусство, ни поэзия. Когда-то давно я видел сон, который может