Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

путь, и те факторы, под влиянием которых китайское население и соседняя Маньчжурия выделяют из своей среды хун-хузов и выбрасывают их на нашу окраину. Голод, нужда — с одной стороны, произвол, суровая дисциплина и полная деморализация — с другой, суровость, поборы, недостатки китайского правосудия, чрезвычайная строгость господствующей там системы наказаний — с третьей, — вот те коренные причины, которые порождают хун-хузов, доставляющих нам столько возни и беспокойных ночей.

И до тех пор, пока у нас под боком будет существовать этот никогда не потухающий очаг разбойничьей заразы, все наши усилия окончательно отделаться от хун-хузов едва ли приведут к желательной цели.

Очевидно, таким образом, что наша борьба с этим злом не должна и не может ограничиваться одним непосредственным воздействием на хун-хузские шайки, а должна вестись двояко: во-первых, путем непосредственного давления на хун-хузов (что и делается теперь), но гораздо более успешных результатов можно было бы добиться, если бы действовать на это зло окольным, хотя и медленным, но зато более верным путем, — путем давления на нашу соседку Маньчжурию в смысле изменения её строя, смягчения её законов, уничтожения её наказаний, мер к улучшению её нравов и мер, содействующих подъему её экономического благосостояния, очищению её дряхлой административной машины от всех тех недостатков, которые так хорошо известны, и которые порождают для нас столь нежелательные результаты.

Обновление Китая, или, по меньшей мере, Маньчжурии, соответственные реформы всего её строя сослужили бы нам великую службу в борьбе с хун-хузами.

До тех же пор, пока не будут устранены общие причины, порождающие это зло, все наши усилия будут бесплодны, бесполезны, невзирая на то, что по отношению к преступникам этого рода у нас применяются высшие наказания: военно-полевой суд и смертная казнь, а в Маньчжурии — пытки и казни. Лучшим доказательством этого может служить уже тридцатипятилетний опыт нашей безрезультатной борьбы с этим злом, являющийся вполне веским для того, чтобы признать практикуемые ныне и нами и китайцами меры борьбы с ним не ведущими к цели. Дело, как мы видели, собственно говоря, не в хун-хузах и не в них здесь вся сила! Не с ними, как мы видели, следует вести упорную и систематическую войну, а с теми общими условиями, которые порождают это печальное явление. К сожалению, в этом направлении пока еще ничего не сделано; напротив того, мы не только не стремимся воздействовать на Китай, но даже допускаем китайских чиновников расправляться по-своему с хун-хузами, действительными или мнимыми, на территории Уссурийской окраины... Благодаря этому, на нашей окраине разыгрываются иногда удивительные сцены. Вот что рассказывает, например, один турист, которому недавно пришлось проезжать на русском пароходе по р. Уссури:

«Теплый ясный день. Я сижу за столом и закусываю с приятелем. Так все мирно, хорошо. На р. Уссури после недавней бури наступило затишье... Вдруг раздаются странные, неслыханные звуки труб. Мы выскочили из-за стола и бросились вон из комнаты. Перед нами оригинальная картина. Прямо к нашему берегу несется пароход «Ингода», а за ним на буксире две манзовские шхуны. На всех трех судах множество народа. На пароходе на мостике стоят русские офицеры. Один из них в ярко-зеленом костюме. На палубе китайцы и русские. На первой шхуне теснятся китайские солдаты в синих куртках, в черных штанах и с черными повязками на головах. У некоторых в руках ружья. На носу стоят два китайских солдата и трубят в длинные трубы. Они издают только три ноты (до-соль-до), но в их сочетании есть что-то торжественное и страшное. Говорят, что этот мотив они обыкновенно играют при казни. Мирная картина вдруг нарушена приходом страшного судьи — китайского офицера. Невольно все манзы задрожали при этих звуках. Страшный генерал (так его величают, хотя он в чине полковника) переберет всю публику с косами, произведет самый тщательный осмотр их паспортов и выделит из них всех хун-хузов, чтобы казнить отсечением головы...

«На другой шхуне стояли русские солдаты. У некоторых зеленые рубахи и зеленые шапки под цвет травы, чтобы удобно было скрываться в кустах от хун-хузских выстрелов. Между ними торчат ружья со штыками.

«Я поехал на пароход. Битком набит. Тут и русские солдаты, и китайские в длинных юбках с красной обшивкой, и служители парохода. Но самое интересное — это, конечно, пойманные хун-хузы. На палубе между кожухами гребных колес сидят обыкновенные манзы. На ногах железные кандалы. Лопатки рук стянуты назад веревкой, конец которой привязан наверху под мостиком. В руках у каждого веревка. Это и есть хун-хузы, они смотрят на меня очень спокойно, тогда как я стараюсь прочесть в глазах их страх перед смертью. Иные спят. Только один старый китаец, тоже связанный, стоит на ногах. Это купец, поставщик хун-хузов. Я боялся, что будут сейчас казнить их, как это случилось в ст. Венюковой и в Покровской. Но... пароход снялся с якоря и быстро исчез из глаз. Многие манзы вздохнули облегченно...

«Где теперь «Ингода»? Где трубят трубы синего воинства «небесной империи»?

«Говорят, страшный судья отправился казнить хун-хузов в ст. Казакевича. Хорошо еще, что дают приговоренным к смерти опиум!

Надо думать, однако, что эти сцены никогда более не повторятся, так как уже начинают раздаваться слабые протесты против китайских казней на русской земле... В том же номере «Владивостока» другой корреспондент, перечисляя места расправы китайского генерала, заканчивает словами: «Кажется, до сих пор в Уссурийских станицах не было ничего подобного. И не надо бы сквернить русский берег этими ужасными казнями».

А, вот, и самая картина китайского пограничного правосудия, — простой, но полный трагизма рассказ о котором напечатан одним русским офицером в «Разведчике» за нынешний 1897 год:

«В Приморской области, близ села Никольского, русские власти арестовали пятерых хун-хузов, которых поместили в солдатскую столовую. Русский адъютант сейчас же поехал в противолежащую от станицы Графской на р. Уссури китайскую деревню Има-хаузе за китайскими властями, для передачи им хун-хузов. Сочувствуя горю хун-хузов, солдаты мигом принесли щей, каши и хлеба. Трое из хун-хузов стали есть, а двое отказались. Все они немного говорили по-русски. Стали спрашивать: скоро ли их посадят в острог; они думали, что их будут судить по русским законам. Но вот раздается звон колокольцев, и в столовую с нашим адъютантом входят китайские чиновники с китайскими солдатами. Хун-хузы вздрогнули и побледнели. Чиновники стали спрашивать хун-хузов их имена и фамилии. А мы принялись рассматривать их солдат и ружья. Это какая-то пародия на войска: во-первых, все чуть не мальчишки, а во-вторых, ружья их в руки нельзя взять, потому что от ржавчины