Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

Посьета нет, кажется, нигде на азиатском материке, и с этой стороны зоркий и проницательный глаз Муравьева-Амурского не обманул его: он сразу отличил внешнее удобство положения гавани для создания из неё центральной крепости и могущественного оплота, откуда можно было бы «владеть всем океаном».

Этот залив представляет собой обширное водное пространство (шириной у выхода в море 10 миль, глубиной 7 миль), заключенное между мысом Гамова и островом Фуругельма до корейской границы включительно и образующее на всем этом протяжении три удачно и удобно соединенных самостоятельных рейда: бухту Паллада[86], бухту Экспедиции и Новгородскую гавань, т. е. три самостоятельных гавани, обладающие извилистыми берегами, обильно усеянными многочисленными глубокими бухточками, каждая из которых в отдельности с виду представляет великолепную якорную стоянку для океанских судов.

Морское прибрежье, окружающее этот обширный залив, не представляет, по-видимому, ничего лучшего для развития обширных поселений и защиты от нападения с тылу, со стороны соседней Маньчжурии: с юга его защищает высокий горный хребет полуострова, с севера над ним возвышаются холмы и вершины высокого предгорья Хуньчуньского хребта; зато на западе расстилаются большое плато и низменный берег, поросший высокой, густой травой.

Лучшего места для центрального морского оплота нельзя было бы выбрать. И только при ближайшем гидрографическом исследовании впоследствии (впрочем, очень недавно) выяснилось, что наружность залива чрезвычайно обманчива: глубина его не превышает, в среднем, трех футов (Новгородская гавань), что делает совершенно невозможной стоянку в ней океанских судов; но и помимо того, оказывается, что все эти бухты изобилуют значительным количеством устричных банок, особенно то именно место, которое предполагалось когда-то сделать местом якорной стоянки и зимовки судов.

Моя плоскодонная шлюпка, конечно, не чувствует близости подводной каменистой гряды и вполне безопасно пробирается по устричным банкам среди многих других плоскодонных же шлюпок, в которых одинокие манзы ловят одноглазую камбалу, в невероятном изобилии водящуюся у всего побережья Южно-Уссурийского края, от корейской границы и вплоть до самых северных пределов его.

Чрезвычайное обилие этой рыбы положительно изумляет непривычного зрителя. Рыболов, буквально, не успевает забросить в воду удочки, на которую насажено до десятка крючков, как тотчас же приходится вытаскивать ее из воды, сплошь облепленную одноглазой камбалой. Очень редко случается, чтобы приманка на каком-либо крючке не была тронута рыбой.

Заинтересованный этой ловлей, я взял у ближайшего манзы его удочку и в течении не более десяти минут наловил больше пуда... Европейцу, привыкшему иногда целые ночи просиживать для того, чтобы, в конце концов, к утру поймать какого-нибудь жалкого пискаря, — это количество покажется, конечно, невероятным. А, между тем, рыболовы — корейцы и манзы, — увидев результаты моих усилий, только презрительно пожали плечами и сказали мне, что из-за того количества рыбы, которое я наловил, не стоило бы тратить времени и приманки.

И, действительно, все шлюпки рыболовов до верху нагружены были этой рыбой, которая тут же на солнце и вялилась ими. Правда, её здесь много портилось, но это рыболовов ничуть не смущало: у ближнего берега я видел целые горы испорченной рыбы, наваленной за последние дни рыбаками. Впрочем, путешественнику по Уссурийскому краю не привыкать к картинам безрассудного расхищения тех даров, которыми так щедро его наделила природа. Здесь, вообще говоря, более чем уместно заменить слово «эксплуатация» (естественных богатств) термином — «истребление».

По мере приближения к морю шлюпок рыболовов становится все меньше и меньше; а, наконец, они и вовсе исчезают вдали в извилистых углублениях залива Посьета.

Мы подвигаемся теперь по гладкой поверхности обширного рейда в виду повисших над ним с одной стороны волнистых отрогов Сихотэ-Алиня. Плоскодонная шлюпка плавно и медленно скользит по воде, бороздя ее своим непомерно широким «утиным» носом. Ближе к мысу Чурухаде, чувствуется уже недалекое Японское море. В воздухе становится свежее, слышится уже немолчный прибой волн у скалистых береговых утесов; на северо-востоке в хороший бинокль можно даже различить серую пелену морского тумана, не проницаемой стеной окутавшего грозный мыс Гамов, — этот далеко протянувшийся в море одинокий гигантский утес, загроможденный колоссальными голыми горами, лишенными всякой растительности.

Скоро вдали показалась флотилия шлюпок и японских «фуне» (шхун), плавно покачивающихся на легкой морской зыби у соседнего берега; сюда непосредственно доходит уже волна Японского моря, и здесь, поэтому, очень часто стоит легкая зыбь.

В одном месте мы попали в буруны, разбивавшиеся не особенно сильно у небольшого утеса, выступавшего с берега.

Объезжать их было бы не близко, и мой шлюпочник смело решил перерезать буруны недалеко от утеса. Несмотря, однако, на трудность гребли в бурунах, моя шлюпка с честью вышла из предстоявшего ей испытания, хотя мне, признаться, не один раз казалось, что я переживаю последние минуты. Несколько раз нас заливало водой, трепало на гребнях, наша шлюпка скакала, громыхала скрипела, словно ей приходилось совершать свой полет по ухабам и кочкам; ее кружило, обдавало белой пеной, — опасность разбиться о прибрежные рифы порой, казалось, была так близка, так возможна. К счастью, эта не особенно приятная скачка с препятствиями скоро окончилась, и мы уже были совсем в безопасности: буруны остались у нас позади, и мы подвигались вперед по утихшему морю.

Как ни бесстрастен был мой шлюпочник, но и у него из груди вырвался вздох облегчения, когда мы миновали буруны. Нелегко приходилось ему там. Все время он стоял на ногах и зорко следил за всеми движениями шлюпки. Особенно трудно приходилось ему, когда на нас налетали пенистые гребни бурунов, грозившие нас завертеть в своей бешенной пляске и выбросить вместе с шлюпкой на скалистые рифы. Нужно было употребить много искусства и ловкости для того, чтобы в то время, когда шлюпка проскочит гребень правого буруна, повернуть ее лагом и поставить снова в положение, удобное для самозащиты и дальнейшего движения вперед. Один раз, — руль ли сплоховал или был упущен удобный момент, я затрудняюсь решить, — наша шлюпка, завертевшись на гребне, подхвачена была подступившей волной и подталкиваемая всей массой воды, как птица, направилась к ближнему берегу. Но когда мы были уже саженях в пятидесяти, не более, от первого прибрежного рифа, — мой шлюпочник с быстротой молнии выскочил в воду (она была ему здесь только до пояса), стремительно повернул свою шлюпку, ловко вскочил в нее и, спустя несколько секунд, мы уже были совсем в безопасности.

Мы подъехали к двухмачтовой японской «фуне» (шхуне), стоявшей на взморье приблизительно в одной миле от берега. Как все прочие, что стояли десятками по всему побережью, она пришла сюда из Японии для ловли трепангов. Дальше к югу виднелись китайские джонки, усеявшие