Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

можно испачкаться. Дуло у всех заткнуто красными платками. С чиновниками было два трубача. Мы сказали чиновнику, чтобы они что-нибудь сыграли. Трубачи стали играть. Мотив — мычание коровы. Чиновники самодовольно посматривали на нас. Из деликатности мы закрыли рты, кто шапками, кто платками. Когда кончилась коровья ария, адъютант приказал играть нашему оркестру. Китайцы сейчас же подошли к музыкантам и стали вплотную сзади басов, а самый главный чиновник — за геликоном. Наконец, мы попросили их снять с них фотографию. Они охотно согласились. Затем хун-хузов посадили на несколько саней и увезли в Има-хаузе.

«Мы решили, — говорит далее автор, — проследить участь этих хун-хузов, хотя, конечно, знали, что их казнят. На другой день компанией поехали в Има-хаузе. Вошли в фанзу начальника и застали следующую картину. Чиновники сидели на нарах и допрашивали хун-хузов по одиночке. Один из них обратился к нам и сказал: «ваш закон плохой, вот наш хороший, — возьмут большой нож и голова долой». «А сколько ты человек убил? — спросили мы. Он, видимо бравируя, ответил улыбаясь: «семьдесят два». После допроса всех хун-хузов повели за деревню. Поставили на колени, и началась по очереди рубка голов. Рубаки были неопытные; каждого рубили по нескольку раз. Ужасные крики раздавались на далекое пространство. Снег был залит кровью. Когда операция окончилась, с убитых сняли кандалы. Трупы их закопали тут же, а головы за косы подвесили к козлам, которые поставили у дороги в деревне Има-хаузе».

В самом Хунь-Чуне казнь хун-хузов обставляется несколько иначе.

По действующим китайским законам, процесс над хун-хузами обставлен многочисленными и чисто китайскими формальностями.

Хун-хуза тотчас после поимки приводят в управление хунь-чуньского «фудутуна» и передают в распоряжение судебного отделения. Здесь его «допрашивают самым тщательным образом», т. е. пытают, — впрочем, в том только случае, если есть лица, свидетельствующие против него, или если его захватили на месте преступления. Голословных обвинений, по китайским законам, недостаточно для того, чтобы предполагаемого хун-хуза подвергнуть пытке.

Допросы и передопросы тянутся иногда годами, а бывает и так, но словам г. Мосина, что посадят китайца в тюрьму, да и позабудут о нем. Целью этих допросов «с пристрастием» является желание выведать от пойманного имена его соучастников, но хун-хузы чрезвычайно редко выдают своих товарищей, а тем паче — побратимов: лишь слабость характера или усиленная пытка могут заставить допрашиваемого сделать это.

Добившись, наконец, от него выдачи сообщников или же истощив все способы к достижению этой цели, хун-хуза подвергают суду, который, по закону, всегда приговаривает его к смертной казни, совершаемой, по существующим обычаям, над осужденным тотчас же по получении утвержденного хунь-чуньским фудутуном или гириньским «цзянь-цзюнем» (генерал-губернатором) приговора.

Любопытен, между прочим, следующий обычай. Приговоры, присылаемые цзянь-цзюнем из Гириня для приведения их в исполнение по конфирмации, особенным образом конвертуются, так что уже по внешности конверта китайский чиновник узнает, что в нем заключается. Делается это обыкновенно таким образом. Вложив приговор в конверт, его прокалывают насквозь и в отверстие продевают скрученную бумажку, концы которой с обеих сторон расправляются и приклеиваются к наружным сторонам конверта. На расправленных концах бумажки пишут иероглиф «гвоздь», сверх которого прикладывается печать (красками).

По этим признакам почтовый чиновник тотчас же узнает содержание препровождаемой бумаги, и, по закону, последняя почтовая станция может доставить ее по назначению фудутуну только в том случае, если еще довольно рано и по расчету времени казнь может быть совершена в тот же день до заката солнца. В противном случае, почтовый чиновник обязан задержать её доставление до следующего дня.

Получив, наконец, этот пакет, фудутун обязан немедленно потребовать к себе начальника судебного отделения и приказать ему сейчас же привести приговор в исполнение. Чиновник, получив приказание, должен опять-таки, ни минуты не медля, написать «бяо-цзы», — нечто вроде позорной надписи, с которой и отправляется в тюрьму к преступнику. Последнего вводят в судебное присутствие, ставят на колени и читают конфирмованный приговор. По прочтении его, председатель суда делает на «бяо-цзы» пометку красной тушью, после чего бросает через голову кисть, которой он писал и опрокидывает стоящий перед ним столик, на котором он только что делал отметку; «бяо-цзы» же он вручает чиновнику, назначенному для присутствования при казни, который вкладывает эту бумагу в связанные назади руки хун-хуза.

Этим и исчерпываются формальности, предшествующие совершению последнего акта земного правосудия над осужденным.

После казни коленопреклоненного преступника, голова его, по китайским законам, вывешивается либо на городских воротах, либо на придорожных деревьях, либо же на месте последнего преступления казненного. Тела же казненных отдаются на съедение собакам...

Г. Мосин был очевидцем при совершении казни в пограничном Хунь-Чуне над молодым хун-хузом. Вот что рассказывает он, между прочим, об этом столь обычном в Китае, акте правосудия.

Приговоренный к смертной казни субъект, китаец, по имени Ли-сяо-чэн, лет 18-ти от роду, с виду выглядел мальчиком. Он был приговорен к смерти за участие в грабежах в сообществе шести человек. Арестован он был русскими властями в урочище Барабаш, верстах в шестидесяти от Владивостока, за бесписьменность и выслан в Хунь-Чунь, где неожиданно открыто было его сообщество с хун-хузами. Во время судебного (?) следствия, сколько его ни пытали, он не указал ни одного из своих товарищей, держался надменно и дерзко, на допросах спорил со следователем и все обвинения, взводимые на шайку, принимал всецело на себя.

Приговор о нем получился в Хунь-Чуне в 12 часов дня.

Фудутун потребовал к себе начальника судебного отделения и велел ему изготовить «бяо-цзы», а начальнику личного конвоя (формальности, установленные китайскими законами, по свидетельству рассказчика, редко соблюдаются в точности в Хунь-чуне), приказал приготовить конвой для сопровождения преступника, а также велел захватить в городе первую попавшуюся телегу для того, чтобы везти осужденного на место казни.

Хотя о месте и времени казни в Хунь-Чуне обыкновенно и не объявляется во всеобщее сведение, но жители уже знают, для какой цели китайские солдаты хватают на улицах телеги; поэтому, едва разнеслась об этом случае весть, как китайцы толпой повалили к тюрьме. Догадаться о том, что будет происходить за городскими стенами, было не трудно еще и потому, что вскоре с крепостных стен загудели над городом пушечные выстрелы: а это, как знали жители, было уже несомненным признаком близости казни, ибо такие выстрелы в мирное время обозначают собой салюты в честь выносимого начальником конвоя фудутунского знамени, — символа, обозначающего дарованное ему богдыханом право казнить и миловать вверенное ему население.

Толпы народа окружили тюрьму, сгорая страстным желанием видеть, как будет держать себя хун-хуз перед казнью, слышать его