Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

Мальчик хун-хуз показал себя героем. Выведенный из тюрьмы, он весело обратился к многочисленной публике, приглашая ее идти за город посмотреть, как он будет там «давать представление». Когда по пути к месту казни, телега проезжала людной и торговой улицей, он потребовал водки. Сотни рук тотчас же протянулись к нему с бутылками, наполненными ханшином. Мальчик схватил одну бутылку и с жадностью выпил ее до дна[82].

Когда юного хун-хуза привезли на место казни, происходившей сейчас же за городскими воротами, и заставили стать на колени, то он вступил в спор с палачом; мало того, он еще нашел в себе силы шутить.

— Эх, ты, — насмешливо сказал он палачу под конец, — какой же ты палач, если не можешь мне стоячему голову срубить... Дай-ка мне шашку, я тебя научу, как... А, впрочем, изволь, — равнодушно прибавил он и стал на колени.

Палач занес над ним японскую шашку (обычное орудие казни), и казнь совершилась[83].

Народ, по свидетельству очевидца, с чувством почти священного страха и трепетного благоговения смотрел на молодого хун-хуза.

«Неудивительно, — заканчивает рассказчик, — что китайцы, видящие воочию такое поведение хун-хузов во время казни, считают их олицетворением геройства и мужества. Составилось понятие, что этих людей сама смерть как будто боится»!..

Неудивительно также, — прибавлю я с своей стороны, — что эти суровые наказания не ведут ни к чему. Не говоря уже о том, что китайское население настолько уже присмотрелось к смертной казни, что не испытывает пред ней никакого страха (в последний год моего пребывания в крае, в соседней с ним Маньчжурии казнено свыше 300 человек в течении лета!), не говоря уже о том, что геройское поведение хун-хузов, как об этом свидетельствуют компетентные люди, часто вызывает желание подражать им в самих мирных китайцах, — дурная сторона этого рода наказания заключается еще и в том, что народ, видя поведение хун-хузов, наделяет их сверхъестественными качествами, и хун-хузы, хорошо понимая, какое впечатление производят эти сцены на невежественных соплеменников, стараются еще более поддержать их в этом мнении своим поведением на воле. Общий голос утверждает, что ничто больше не закрепляет в мирных китайцах панического страха перед хун-хузами, как именно эти публичные казни.

Этот психический фактор, уверяют, занимает не последнее место в ряду других факторов, создающих хун-хузам благоприятную обстановку, содействующую и обеспечивающую им безнаказанность в совершении их подвигов над мирным инородческим населением. Другими факторами, играющими первенствующее в этом деле значение, являются: слабое еще заселение края, наличность густой, непроходимой, малоизвестной тайги, удобной для сокрытия целых полчищ враждебных порядку людей, и, наконец, обособленность китайского населения, отделяемого от нас прочной стеной сложившихся здесь понятий, привычек и обычаев.

Культурный прогресс края совершается, однако, в последнее время более или менее быстро и, нужно надеяться, не пройдет нескольких лет, как самый вопрос о хун-хузах отойдет в область преданий и созданный (как утверждают, далеко не всегда основательно) воображением обывателя образ хун-хуза, наделяемый им качествами былинного Соловья-разбойника и тысячеголовой, тысячерукой гидры, потускнеет скоро в глазах самих творцов своих.

XV. На морских промыслах

Пароход «Новик», на котором я предполагал уехать с китайской границы, должен уйти, как оказалось, еще не скоро из Посьета, и я воспользовался этим временем, чтобы посмотреть в глубине залива рыбные ловли, производимые здесь в больших размерах все теми же китайцами и отчасти корейцами. Русских промышленников, как и в прочих областях торговли и промыслов, здесь еще нет, и все рыбное дело, все морские промыслы находятся почти исключительно в руках у манз и корейцев.

Меня интересовали, собственно говоря, не столько рыбные ловли, сколько производившийся невдалеке лов морской капусты и ловля трепангов, — этих главных (после риса) предметов питания многомиллионного монгольского племени, вывозимых на сотни тысяч рублей из Южно-Уссурийского края в ближайшие порты Небесной империи[84].

Я взял манзовскую шлюпку (здесь, как и во Владивостоке, шлюпочники — исключительно китайцы) и, не теряя времени, отправился к взморью, по направлению к мысу Чурухаде, — крайней северной (в Посьетском округе) границе ловли трепангов.

Широконосая, плоскодонная шлюпка медленно пробирается вперед, приводимая в движение единственным веслом, которое мой манза вращает у кормы на манер пароходного винта, и я имею возможность подробно осмотреть Посьетский залив, приведший когда-то в восхищение первого генерал-губернатора Восточной Сибири, графа Н. Н. Муравьева-Амурского.

Когда смотришь на залив и его берега с моря, то начинаешь понимать восклицание Муравьева, назвавшего Посьет, когда он его впервые увидел, «одной из лучших гаваней в свете». Очевидцы, присутствовавшие при первом въезде Муравьева в Посьет, рассказывают, что, увидя залив, он так впился глазами в него и в его окрестности, как будто предполагал здесь воздвигнуть целый город; он так восхищался тогда этим прибрежьем, с виду, действительно, сулившим вместить в себе значительные поселения, и гаванью, обещавшей в грядущем сделаться притоном для многочисленного флота, что тогда же решил присоединить этот порт к южно-уссурийским владениям и перенести сюда из Владивостока портовые сооружения. К тому же, во время осмотра гавани в китайской фанзе случайно найден был кусок каменного угля, по качеству не хуже хакодадского (в Японии), месторождение которого находилось тут же в одном из углублений бухты Экспедиции, — и это окончательно утвердило генерал-губернатора в его первоначальном предположении прибрать к своим рукам этот порт, из которого он мечтал со временем создать тихоокеанский Кронштадт.

Под свежим впечатлением всего им увиденного здесь, он написал тогда в Петербург из Посьета:

«Бухту Посьета мы отмежевываем себе и границу проводим до устьев р. Тюмень-Ула, которая составляет границу Кореи с Китаем. Не хотелось бы захватывать лишнего, но оказывается необходимо: в бухте Посьета есть такая прекрасная гавань, что англичане непременно бы ее захватили при первом разрыве с Китаем»[85].

Впоследствии взгляд на Посьет изменился и отдано было предпочтение Владивостоку, который, как оказалось при ближайшем знакомстве с обоими портами, значительно превосходил первый по своим удобствам и по своему положению.

Граф Муравьев-Амурский не совсем, однако же, был неправ в своих заключениях: с виду, преимущества Посьетской гавани так велики по сравнению с Золотым Рогом, что даже человек, заранее предубежденный против него и знающий уже те дурные стороны этого порта, которые выяснились при ближайшем исследовании, глядя на него впервые, невольно приходит в недоумение и, протирая глаза, спрашивает себя, что же дурного в этой, с виду, великолепнейшей гавани в мире?

Действительно, грандиознее гавани