Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

что либо в осенние бури волны вырывают густые поросли и выбрасывают их на берег, либо же в более позднее время года нагроможденный ветром лед срывает листья с корней и уносит их с собой при повышении воды.

В Южно-Уссурийском крае, к сожалению, особенно там, где лов морской капусты, как, например, и в том промысловом участке, где я сейчас нахожусь, находится в руках у хищников-китайцев и маньчжуров, по преимуществу мелких промышленников, — о правильной добыче морской капусты пока еще и речи быть не может.

Оттого-то, между прочим, здесь и сокращается с каждым годом лов этой водоросли, и урожайность её здесь ниже средней, и качеством она здесь хуже, чем где-либо в другом месте Японского моря, да и тщательность её обработки куда хуже, чем у наших соседей-японцев.

Последнее обстоятельство бросилось мне, между прочим, в глаза сейчас же, как только я начал приближаться к манзовской флотилии, состоявшей почти исключительно из маленьких шлюпок, заметно отличающихся от тех, которые находятся в употреблении в портах Уссурийского края: промысловые лодки имеют более узкую корму и нос и более высокие борта.

Я ехал очень близко от берега и с шлюпки мог ясно видеть, как халатно и неаккуратно обращались эти промышленники, вернее, хищники, со своей ценной добычей: по всему побережью то там, то сям, близ самой воды, виднелись горы морской капусты, разложенной прямо на земле для просушки на солнце.

Между тем, аккуратность и тщательность в раскладке добытой капусты существенным образом влияет на её качество и, с другой стороны, небрежность в этом процессе не менее существенно отражается на ценности добычи.

Мне приходилось позже видеть в Японии, как обходятся с добытой из моря капустой японские промышленники. Большей частью, они её на земле вовсе не просушивают, а устраивают для этой цели деревянные подмостки на т. н. «козлах», чем вполне устраняется присыхание к лопастям водоросли песчинок, земли и т. п., значительно уменьшающих ценность добычи. Если же по каким-нибудь причинам просушка производится на земле, а не на «козлах», то для этой цели выбирается по преимуществу каменистый грунт, причем тщательно, до последнего листика, вырывается с корнем вся трава, пробивающаяся между камнями. И это имеет огромное значение для добычи, так как в тех местах, где морская капуста соприкасается с травой, она успевает сгнивать раньше, чем просушиться, и, таким образом, либо делается ни к чему негодной, либо же крайне низкопробной, известной под названием «удоменьдин».

Но китайских промышленников, по-видимому, весьма мало смущало это обстоятельство, судя по тому обильному количеству сгнивших, листьев морской капусты, которое я встретил на поверхности чуть колеблющегося моря, когда подъехал к промысловым лодкам.

Не могу сказать, чтобы здесь встретили меня особенно радушно и гостеприимно. Куда ни обращал я своих взоров, я всюду встречал недружелюбные взгляды маньчжуров, смотревших на меня с плохо скрытой злобой и подозрительностью. И мне здесь еще один лишний раз пришлось убедиться в той розни, в той отчужденности, которая везде, где бы вы ни встретились с сыном Неба, китайской стеной отделяет его от европейца.

Кажется, нигде больше, чем здесь на Востоке, европейскому туристу не приходится встречать такой явной враждебности. В этом, помню, мне впервые пришлось убедиться еще в бытность мою в Шанхае. Когда я вздумал там без провожатого и, главным образом, без полисмена, заглянуть вглубь туземных кварталов, то натолкнулся там на такие злобные, горевшие нескрываемой ненавистью, взгляды, что поспешил поскорее убраться оттуда. Европейцы (французы и американцы), жившие подолгу там в особых, вполне благоустроенных settlement’ах, которым я рассказывал об этом приключении, серьезно уверяли меня, что их ничуть не удивило бы, если бы китайцы «по-своему» расправились со мной, т. е. спустили меня в мутно-желтые воды Ян-тсе-кианга, «откуда, — добавили они, — еще никому в живых не удалось возвратиться».

— За что? — в недоумении воскликнул я.

— За то, что вы — европеец... Этого достаточно, — безапелляционно заявили мне. — Мы, здесь живущие, никогда не решаемся входить в туземные кварталы, не приняв необходимых мер предосторожности: мы не входим туда без оружия, в немногочисленном обществе и без полисмена.

Едва ли, впрочем, в возникновении этих столь обостренных отношений с желтой расой виновны одни китайцы. Стоит только вспомнить те прискорбные эпизоды, которыми сопровождалось вторжение европейцев в порты Небесной империи, стоит только вспомнить те подвиги европейцев же, которыми они ознаменовывали свои домогательства на азиатском Востоке, стоит только вспомнить, как мало считались они в своих далеко не бескорыстных стремлениях с национальным самолюбием китайцев, с их традициями, с их интересами, как сильно, наконец, эксплуатировали идо сих пор еще эксплуатируют они этих «длиннокосых варваров», стоит, наконец, видеть, с каким нескрываемым превосходством и презрением относятся гордые европейцы и теперь еще к «ces indigenes sauvages»[92], — чтобы значительную часть вины снять с этих последних.

Здесь, в Уссурийском крае, ко всем этим условиям, создававшим столь тягостную для меня обстановку на манзовских промыслах присоединялось и еще одно, существенно важное обстоятельство, усугублявшее традиционную враждебность всякого китайца по отношению к европейцу. Весь этот край, все эти воды, на которых сейчас плавно покачиваются наши лодки, еще почти вчера, — всего тридцать четыре года назад! — принадлежали сынам Неба, и эти «длиннокосые варвары» еще не могут забыть потери одной из самых лучших своих северных провинций, в которой они еще накануне были полными хозяевами, а теперь — являются только гостями, и притом нежеланными. Эти люди, задыхающиеся у себя на родине от тесноты и хронических голодовок, еще до сих пор не могут простить своим жирным мандаринам того, что те без борьбы, без протеста, без крови, одним почерком пера (по Пекинскому договору) отдали России этот край, куда они с каждым годом все более и более тщетно стучатся.

Явной враждебности по отношению ко мне лично китайцы-промышленники, однако, не проявляли: мы были все же в русских владениях, в двух шагах от хорошо вооруженных постов и урочищ. Справедливость требует притом же сказать, что и недоброжелательство (скрытое) я встретил не со стороны рабочих — китайских кули, китайцев из северных провинций Небесной империи, а со стороны их хозяев-маньчжуров.

Хозяевами были, конечно, они, маньчжуры, как об этом можно было судить уже по их крупным, рослым фигурам и той печати какой-то непримиримости во взоре, которая так поражает всех туристов, изредка заглядывающим в их неприветливую отчизну. С другой стороны, рабочие были, несомненно, китайцы, вернее — китайские кули. На это указывал уже их робкий, приниженный вид, их изможденные, тщедушные небольшие тела, возбуждающие