Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

всегда столько сострадания в зрителе. Их более взысканные судьбой хозяева, маньчжуры, умудряющиеся всегда в столкновениях с китайцами держать их в кабальной от себя зависимости, были здесь таковы же, как и у себя на родине: гордые, надменные и деспотичные с низшими и более слабыми, подобострастные — с высшими и более сильными. Это были все те же маньчжуры, которые за время своего сравнительно непродолжительного владычества над Китаем в конец развратили эту нацию своей пагубной системой управления, — системой, убившей в китайском народе всякое самобытное стремление к благородству и подвигу, всякую инициативу, самодеятельность и предприимчивость, стеснившей домашнюю жизнь китайца невероятным множеством обрядов, «спутавшей, по выражению одного путешественника, его общественную жизнь такими приемами, такой регламентацией и обязательными церемониалами, число которых даже для самого простого человека выходит свыше тысячи».

Работы я застал в самом разгаре. Солнце ярко светило, море слегка подернуто было легкой зыбью, не препятствовавшей рассмотреть в воде водоросль, и рабочие (по два-три человека на каждой шлюпке) то и дело опускали на дно свои оригинальные вилки, — единственное орудие производства в этом промысле, и вытаскивали в шлюпку кусты морской капусты, обильно усеивавшей подводные рифы[93]. Вилка эта, замечу, очень проста и удобна. Она представляет собой шест произвольной длины, глядя по глубине моря (не более, однако, 28 футов, так как на большей глубине управляться с ней уже трудно); у одного конца её по окружности вставляются палочки, как спицы в колесе. Взяв этот шест за верхний конец, рабочий опускает его в воду и старается захватить им куст морской капусты у его основания; затем, он поворачивает шест несколько раз вокруг вертикальной оси, наматывает водоросль на спицы и вытягивает ее на лодку, обрубая корни, которые бросает снова в море. Любопытно, между прочим, то обстоятельство, что, как в этом уверяли меня не одни здешние промышленники, эти корни не теряют своей производительной силы и пускают ростки так же хорошо, как и те, которые вовсе не тронуты промышленниками.

Добыча морской капусты не везде производилась здесь одинаковым способом. Ближе к берегу, на глубине, не превышавшей 3-4 футов, употребление описанного шеста, в видах большего удобства, заменялось искривленным ножом, которым водоросль срезывалась под корень и затем уже вытаскивалась прямо руками в лодку; при этом бедным китайцам приходилось работать уже почти по пояс в воде.

Морская капуста, которую здесь добывали, была, как я уже упоминал, не важного свойства, низкопробная, чему виной был как хищнический способ добычи, так и общие условия, в силу которых капуста на южном побережье Уссурийского края хуже, чем на северном. Здесь добывалась, главным образом, либо «сееза» (т. е. молодая поросль, требующая при правильной организации промысла еще года отдыха для полного своего развития), либо же так называемая «лабаньцза», т. е. перестоявшаяся капуста. Самый вид, форма кустов и цвет водоросли были, с китайской точки зрения, т. е. с точки зрения потребителей, оценивающих этот товар, неудовлетворительны.

Лучшей морской капустой (представляющей собой куст сходящихся основаниями у корня листьев, большей или меньшей длины и густоты) китайцы считают такую, которая имеет очень длинные листья (до 45 фут.!), отличающиеся, притом, одинаковой толщиной как в средине, так и по краям, и сохраняет свой естественный буровато-зеленый цвет даже в высушенном виде. Этот сорт капусты, пользующийся преимущественным спросом, называется «таеза».

Здешняя капуста далеко не удовлетворяет описанным требованиям: и листья её не особенно длинны, и толщина их неодинакова и неравномерна, и цвет её, особенно после просушки — красновато-желтый. Словом, это самый низший сорт капусты, которую потребляют беднейшие слои китайского населения.

Меня, между прочим, интересовал вопрос о взаимных отношениях между рабочими-китайцами и их хозяевами маньчжурами. Нелегко, однако, мне было добиться интересовавших меня подробностей. Отчасти этому препятствовали недружелюбные взгляды, которые маньчжуры бросали на своих подчиненных, как только те вступали со мной в беседу; отчасти же этому сильно мешало слабое знание китайцами русского языка, невзирая на то, что они годами не выезжают из Уссурийского края, так как в видах сокращения расходов, хозяева-маньчжуры, уезжающие обыкновенно с окончанием промыслового сезона в соседний Хунь-Чунь, оставляют рабочих зимовать здесь же на берегу в наскоро устроенных и на живую нитку сколоченных фанзах, превосходящих, к слову сказать, своими неудобствами все, что мне приходилось когда-либо видеть в этом отношении: сырость, грязь, убожество обстановки, широкие щели в потолке и стенах, — всем этим фанзы положительно злоупотребляли.

Говорить с китайцами было очень трудно. И мне, и им приходилось употреблять все силы ума, воображения, памяти, всевозможные извороты, ухищрения, окольные пути и подходы для того, чтобы, в конце концов, быть едва понятыми друг другом. Мне приходилось говорить с ними так, как говорят с годовалыми детьми, едва начинающими лепетать. Я должен был употреблять простейшие слова и выражения, какие я только мог придумать; я вынужден был пренебрегать родами, числами, падежами; глаголы мне можно было употреблять исключительно в неопределенном наклонении. Но каких мук стоило и мне и им, пока мы доходили до взаимного понимания. Здесь я впервые убедился, какое огромное значение имеют для человеческого общения и взаимного обмена мыслей мимика, выразительная интонация и, главным образом, тот особый язык жестов и демонстративный способ объяснения мыслей, которые мне во дни моей юности сослужили такую хорошую службу, когда я дрессировал простую дворняжку.

Suillina sumniarum, мне, все-таки, удалось добиться не лишенных интереса подробностей, вполне подтвердившихся впоследствии при расспросах моих владивостокских приятелей-китайцев, говоривших довольно сносно по-русски[94].

Расчет с китайскими рабочими производится задельный, приблизительно около 0,35 лана за пикуль[95] капусты добытой, высушенной и сданной к борту уходящего в Китай судна. Принимая во внимание, что каждый рабочий, в среднем вырабатывает в течении промыслового сезона 100-120 пикулей, — эту плату можно было бы назвать даже хорошей, так как при этих условиях рабочий зарабатывал бы в течении одного сезона — с марта по октябрь — до 150 р. Но дело в том, что расчет этот, так сказать, теоретический, и осуществление его зависит от таких условий и производится в таких формах, что у китайца-рабочего, в конце концов, не только ровно ничего не остается, но к концу одного — двух сезонов он даже умудряется сделаться неоплатным должником своего хозяина-маньчжура.

Дело в том, что хозяин-маньчжур устанавливает цену за труд рабочего только условно и, более или менее, гадательно. Окончательный расчет производится уже после того, как капуста доставлена на китайские рынки и находится в прямой зависимости от той цены капусты, какая там существует в момент продажи.

Благодаря этому, рабочие-китайцы