Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

не только во время промыслового сезона, но даже в течении всей последующей зимы не имеют и приблизительного представления о том, по какой, собственно говоря, цене они работали и как велика сумма, заработанная каждым.

По существующим, далее, обычаям, впредь до окончательного расчета, рабочий ни одной копейки наличными деньгами в счет заработка не получает. В счет заработка в течении промыслового сезона хозяин доставляет ему на место работ пищу и одежду (китайцы работают здесь на полном своем содержании); зимой же, в период прекращения работ, хозяин открывает ему кредит, исключительно, впрочем, на предметы первой и настоятельной необходимости, в своих же лавках в Хунь-Чуне, куда рабочему предоставляется, как он может и знает, отправляться за ними и способами, ему одному только известными, доставлять их в зимний холод, стужу и пургу на промысловые зимовья.

Так длится обыкновенно до следующей весны, т. е. до начала следующего промыслового сезона. С наступлением весны на промысловый участок является хозяин, успевший уже к тому времени распродать весь прошлогодний сбор, и тогда-то, собственно говоря, и начинается окончательный расчет; тогда же, между прочим, рабочие окончательно узнают и ту цену, за которую они работали в течении прошлого сезона.

Прежде всего, из суммы заработка высчитывается, конечно, все то, что было рабочими забрано в течении всего предыдущего года провизией и одеждой.

Потребности китайского рабочего крайне мизерны и за вычетом стоимости забранного ими, даже по тем крайне высоким ценам, которые ставятся им в счет хозяевами-маньчжурами, — все же остается излишек, который должен быть выдан им на руки серебряными ланами.

Но тут оказывается, что при сдаче бунтов капусты покупщику в Шанхае или Чифу хозяином замечено было в них присутствие песка, приставшего, будто бы к стеблям вследствие неаккуратной просушки. По «взаимному» уговору, рабочие в этом случае подвергаются штрафу или вычету из заработной платы в размере от 40 до 50%.

Случается, впрочем, что даже и после этого вычета, большей частью поглощающего весь излишек, подлежащий выдаче рабочему на руки, остается еще, в весьма редких, к слову сказать, случаях, небольшая сумма, которую рабочий рассчитывает получить наличными деньгами. Хозяин-маньчжур охотно готов был бы выдать ее рабочему, но, «к великому его сожалению», капуста, которую они все здесь отнесли к сорту «лабаньцза», — в месте продажи, как оказалось, не могла быть по своим впоследствии обнаружившимся качествам отнесена к этому сорту и пошла по цене низшего сорта — «лоди». Таким образом, рабочий не только не может и рассчитывать на излишек, но и должен еще возместить хозяину всю ту потерю, которую он понес, благодаря низшей оценке...

Благодаря всему этому, в конце концов, получается то, что рабочий только с наступлением следующего промыслового сезона узнает, что не только нет никаких оснований для получки за работу прошлого года, но что сам он уже должен своему хозяину, неожиданно для него ставшему по отношению к нему в положение кредитора. Теперь ему приходится думать уже не о заработке, а о том, чтобы как-нибудь разделаться с возникшим для него, по-видимому, столь естественным путем, долгом. Но, само собой разумеется, чем больше работает китаец, тем больше растет его задолженность, тем туже и туже затягивается петля вокруг его шеи и тем меньше у него надежды вырваться из безысходной, безнадежной кабальной зависимости от хунчуньских маньчжуров.

Можно себе представить, до какой степени обнищания дошли у себя на родине эти несчастные люди, когда они соглашаются работать на таких убийственных и более чем возмутительных условиях, заведомо и заранее зная, к чему все это поведет!..

Все китайцы-рабочие, которых я здесь видел, были в таком же положении, и стоило только видеть их приниженные фигуры, робкие лица, изможденный и истощенный вид, истрепанные курмы и шаровары, чтобы проникнуться чувством бесконечного к ним сострадания.

Хозяева-маньчжуры остаются, конечно, не в убытке от описанного способа расплаты с рабочими. Этот способ имеет для них еще и ту выгоду, что ставит их вне конкуренции со всякими другими промышленниками-европейцами. Этим, между прочим, главным образом и объясняется то обстоятельство, что русская предприимчивость, за единственным исключением, до сих пор обходила этот промысел, дающий солидные доходы даже при добросовестной расплате с рабочими (до 70 к. за пуд) и имеющий большие перспективы в грядущем[96].

Впрочем, кроме непреодолимой конкуренции со стороны китайцев, русские предприниматели встречают сильные помехи также и в своеобразных условиях китайского рынка. Дело в том, что, как это выяснилось из опыта, произведенного г. Семеновым, вся торговля иностранцев с китайцами, по исстари заведенному обычаю, ведется на наличные деньги, что, конечно, сильно стесняет китайских покупателей и затрудняет совершение сделок.

Между тем, торговля между китайцами производится совсем иначе.

Маньчжур, доставляющий морскую капусту на рынок, в обмен на нее получает не деньги, а товары (чернослив, вермишель и т. п.), имеющие сбыт в Маньчжурии. Эти товары маньчжур, в свою очередь, обменивает лишь частью на деньги, частью же — в обмен на предметы потребности для рабочих, которые, в свою очередь, в следующий промысловый сезон поступают в новый оборот уже на побережья Уссурийского края. Наживая при каждом таком обмене, китаец пользуется, правда, небольшим процентом, но все же получает возможность так дешево продавать морскую капусту, что никакой европеец не угоняется за ним. Такая сложная операция, — справедливо замечает г. Семенов, — совершенно невозможна для русского, который никогда не приобретет обширных торговых связей внутри Китая, встречая везде лишь дружное противодействие со стороны туземцев.

XVI. Японским морем

...Медленно пробирается вперед моя шлюпка, минуя подводные рифы, испещряющие все побережье Посьетского округа. В воздухе стоит невозмутимая тишина, нарушаемая лишь слабым плеском волн Японского моря о борта моей шлюпки.

Мой угрюмый и мрачный шлюпочник-манза, — настоящий Харон, — возмутительно неразговорчив, как ни стараюсь я расшевелить его и вывести из того состояния непреклонной сосредоточенности и безнадежной мизантропии, которое словно от дня его рождения застыло на его желтом, скуластом, пергаментном лице, носящем на себе несомненные следы сильного злоупотребления опиумом.

Но, вот, из-за туч на море проглянула луна, — белая, ослепительная, яркая, какая изредка посещает в летнюю пору уссурийский небосклон.

В море быть в такую пору большое наслаждение. В воздухе разлито тепло; дышится вольно, свободно, чувствуешь как жизнь и здоровье разливаются по жилам и невольно поддаешься очарованию этой безмолвной лунной ночи, тишина которой нарушается лишь слабым скрипом весла.

Окрестные виды подавляют своей красотой и безмолвием. С одной стороны тянется безбрежное море, которое словно зажглось серебристым светом яркой луны и, точно