Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

море бриллиантов, искрится и сверкает в своем вековечном просторе. Слева видны извилистые, излучистые берега материка и в отдалении — нависшие над ними, парящие в воздухе окутанные лунной дымкой исполинские пограничные горы. В полусумраке вечера их очертания смутны, причудливы, едва уловимы, меняются на тысячу ладов от движения шлюпки.

Объятый нежным и теплым дыханием ночи, безмолвно любуюсь я окрестными видами, гляжусь в обширное зеркальное пространство воды, слежу за исчезающими силуэтами пиков и гор. Такая чудная ночь выпадает не часто на долю обывателей Уссурийского края; упоительная, красивая, изящная, — она способна растопить сердце самого холодного и ко всему равнодушного человека.

Мой Харон, однако же, совершенно нечувствителен ко всем этим дарам, которые так щедро изливает на нас море, природа и небо. Он как будто еще более замкнулся в себя, и если раньше он отвечал мне хоть односложными звуками, то теперь вовсе оставляет без ответа мои вопросы и вплоть до приезда к пароходу «Новик» не разжимал уже своих плотно сомкнутых уст.

На «Новике» (куда я направлялся для дальнейшего следования морем во Владивосток из Посьета) к моменту моего прибытия заканчивались уже приготовления к отъезду, и спустя два-три часа, он уже мчался вперед полным, уверенным ходом, обливаемый снопами яркого лунного света, и резал своей острой грудью гладкозеркальную воду, которая, чуть пенясь и сверкая фосфорическим светом, провожала наше судно и широкой блестящей змейкой мчалась вслед за нами.

Я вышел на палубу.

Мы проходили это время невдалеке от острова Фуругельма, бывшего у нас на траверзе. Днем можно, говорят, с этого места рассмотреть нерп и сивучей, — этих «морских львов», которые водятся здесь на надводных утесах, окружающих остров. Своеобразный лай этих странных, с виду свирепых, но, в сущности, кротких животных, доносится к нам в тишине ночи, смешанный с шумом отдаленного морского прибоя, разбивающегося о береговые утесы.

Скоро налево от нас показался окутанный мглистой дымкой гигантский утес, далеко отбрасываемый с высоты двух тысяч футов в море отрогом Туманной горы, господствующей над полуостровом Гамова. Этот колосс давал нам о себе знать еще задолго до того, как мы его на горизонте увидели, бешенным грохотом, стуком и громом, несшимися нам навстречу оттуда.

Вахтенный офицер и команда сразу настораживаются, делаются необычайно серьезными и вперяют глаза по направлению к чуть виднеющейся их опытному и привычному глазу серой стопе Туманной горы. С «Гамовым» шутки опасны: он вечно бурлит и бушует, у его подножья непрестанно разбиваются мощные волны, отбрасываются им обратно и производят здесь такое волнение, что на далекое расстояние от него даже для больших океанских судов затрудняется плавание. Нужна большая осторожность, осмотрительность, опытность, ловкость, чтобы, огибая этот исполинский утес, не попасть в эту ужасную толчею, которая даже для большего корабля не всегда безопасна.

Старожилы-обитатели Уссурийского края рассказывают, что манзы всякий раз, как решались на своих неуклюжих шаландах и джонках огибать этот мыс, окруженный вечно кипящими в бешенной пляске бурунами, приносили бескровные жертвы своим многочисленным божествам и молились в кумирнях. Позади Туманной горы и теперь еще можно видеть руины одной кумирни, служившей для этих целей лет 20-30 назад, т. е. в первые годы присоединения Уссурийского края к России. Ныне от этой кумирни остались лишь разбросанные там и сям средь развалин обломки изображений китайских драконов.

Мыс Гамов остался, наконец, у нас позади, и команда легче вздохнула. Море опять гладко и спокойно, как зеркало, и наш пароход, который еще четверть часа назад скрипел и боролся с волненьем, то выскакивая на гребень волны, то всем носом в нее зарываясь и почти исчезая под напором её, — ныне опять пришел в спокойное состояние и только чуть вздрагивал от действия мощного винта, словно отряхивался от облепивших его брызг.

Берег материка (пологий и низменный на всем своем протяжении дальше) здесь, вблизи Посьета, все еще продолжает быть крутым и обрывистым. Безлюдные, безлесные, лишенные всякой растительности скалистые мысы, вертикально спускающиеся к самому морю, производят невеселое впечатление на зрителя. Кой-где лишь на обрывистом мысе стоит одиноко сосна, словно искусственно всаженная в мощный гранит, и уныло кивает своими раскидистыми зелеными ветками. Дальше — снова тот же пустынный ландшафт, не оживляемый ни признаком зелени. Причудливые скалы, вертикальные, отвесные склоны, обрывы, обращенные к морю ущелья, с тихо журчащей водой, извивающейся серебристой лентой меж камней и скал, — вот все, что мы видим на нашем пути.

Мы вышли в открытое море. Берега почти уж не видно. Впереди — одно безбрежное, вечно шумное море, осененное исполинским шатром, расшитым яркими звездами.

Одиноко плывем мы в ночной тишине и безмолвии. Кругом, куда ни посмотришь, — ни признака паруса, мачты или пароходного дыма. Кажется, будто находишься в беспредельном, неоглядном океане, будто корабль твой идет по той необъятной «равнине синих вод», которая тянется на тысячи верст, от полюса до полюса, и совсем забываешь о том, что даже Японское-то море, строго говоря, далеко ушло в туман вправо от нас и что «Новик» (небольшое, субсидированное правительством винтовое судно, предназначенное исключительно для каботажного плавания между южными портами Уссурийского края: Владивостоком и заливами Славянки и Посьета — с одной стороны и Владивостоком и бухтой, Находкой — с другой) находится в прибрежной части залива Петра Великого, всего в каком-нибудь десятке миль от материкового берега и пяти-шести десятках — от прибрежных внутренних портов, между которыми он (по контракту с правительством) совершает свои обязательные рейсы.

Между тем, плавание по заливу Петра Великого и даже по Амурскому заливу всегда производило на меня впечатление плавания по безлюдному океану. Каботажное плавание между находящимися на нем портами и бухтами находится пока еще в зародыше и развито крайне слабо. Наиболее часто бурлит воды залива все тот же «Новик»; кроме него, здесь главным образом крейсируют китайские джонки и корейские «шаланды», которые преимущественно и занимаются каботажем у берегов Уссурийского края. Сравнительная громадность этих каботажных судов и влияет подавляющим образом на развитие собственно русского каботажа и тормозит его на столько, что без содействия извне (т. е. от казны) не видят возможности развить его на нашей тихоокеанской окраине.

В последние годы в этом отношении сделаны даже кое-какие попытки, исходившие пока от министерства финансов: именно, им ассигновано 1,500 р. «на поощрение русского мелкого каботажа на восточной окраине». Специальная же комиссия, созванная в 1883 году во Владивостоке для выяснения вопроса о мерах к развитию русского каботажа, пришла к тому заключению, что борьба с инородцами — китайцами и корейцами — до сих пор кончалась в