Синий на бизани - Патрик О'Брайан

действительно так, – сказал Добсон. – Склейтер и Бьюик, – Он кивнул в сторону двух орнитологов. – горят желанием как можно скорее преодолеть перешеек, поскольку на третьей неделе месяца в Англию могут отплыть как минимум три корабля, а они хотели бы еще провести несколько дней среди крачек на тихоокеанском берегу.

– В таком случае, дорогие коллеги, – сказал Джек. – вы сможете, если согласитесь, оказать мне и Мэтьюрину существенную услугу. Я полагаю, вы все знакомы с очень непростым положением в этой стране и с вероятностью свержения О'Хиггинса, а также последующей анархии и неизбежного вторжения Перу? – Они кивнули, а один из энтомологов пробормотал: "Эти чертовы хунты". – Сейчас все держится на волоске, и карта может лечь по-разному. Но сегодня вечером я собираюсь отплыть в Кальяо с намерением захватить пятидесятипушечный перуанский фрегат "Эсмеральда", отвести его обратно в Вальпараисо и укомплектовать отборными матросами из чилийского флота, которых мы с беднягой Линдсеем обучали. Это должно дать республиканцам значительный перевес еще до возвращения О'Хиггинса и войск из Консепсьона.

– Все это так, – заметил астроном. – но, мой дорогой сэр и коллега, мы люди науки, а не военные.

– Верно, – сказал капитан Обри. – но, как ученые, вы очень хорошо умеете наблюдать, и очень скоро поймете, выиграна битва или проиграна. И первая из двух моих просьб заключается в том, чтобы вы как можно скорее отправили сообщение о ее исходе в Адмиралтейство. А как ученые, вы поймете важность моей второй просьбы: наш собрат, Стивен Мэтьюрин, оставил все свои коллекции в нашей гостинице в Вальпараисо. Я, командуя этим кораблем, вызвал враждебность местных властей, и теперь я не могу позволить ему сойти на берег. Вы же, под эгидой Королевского научного общества можете сделать это без опаски: вы можете приятно поужинать в "Антигуа Севилья", забрать его вещи, а потом в полночь присоединиться к "Сюрпризу" и его тендеру, шхуне "Рингл", всего в паре километров от гавани.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Ноябрьское утро выдалось поразительно красивым, но примерно в двенадцати градусах к югу от экватора это время года слабо ассоциируется с Гаем Фоксом, кострами или фейерверками[61]. Легкий, приятный бриз разогнал остатки ночного тумана, и день был ясный, с глубоким голубым небом до горизонта, а прозрачный воздух позволял разглядеть самые мелкие детали на большом расстоянии. Когда солнце достигло зенита, где его высоту должен был измерить каждый человек на борту, способный управляться с секстантом или квадрантом, его жар начал причинять беспокойство, но на борту было достаточно распорок для коек, чтобы соорудить навесы, которые умерили бы его пыл. Пока боцман и его помощники натягивали хитросплетения снастей на носу и корме, Джек Обри стоял, облокотившись на элегантный гакаборт "Сюрприза", и смотрел немного восточнее кильватера фрегата на шлюпку, плывущую к ним от судна, официально называвшегося "Исааком Ньютоном", но повсеместно именуемого "лиссабонским пакетботом". Ведь именно пакетботом на лиссабонском маршруте и служило это судно до тех пор, пока его владелец (столь же неудачливый в картах, сколь и в любви) не продал его одному ранее нищему энтомологу, который, унаследовав поразительное состояние, решил вместе со своими коллегами по Королевскому научному обществу совершить столь же поразительное путешествие. Один из друзей, плававших с ним, ведущий европейский специалист по полевкам, также был посвящен в духовный сан, и в это воскресенье он должен был подняться на борт фрегата, чтобы совершить богослужение и, возможно, прочитать проповедь.

– Он не будет разочарован, – заметил капитан, взглянув на нос и вверх на белоснежные паруса, очаровательно контрастировавшие с реями, блестевшими от состава для чернения, изобретенного мистером Хардингом; хотя, конечно, теперь, когда на "Сюрпризе" протравили шкоты, чтобы шлюпка могла их догнать, паруса слегка обвисли. Но человек, к которому было обращено это замечание, лишь неопределенно хмыкнул, приложился к подзорной трубе и сказал:

– Это всего лишь заблудившаяся птица-фрегат. А эти странные пятна – просто экскременты какой-то другой птицы.

Джек собирался ответить то-то остроумное, но прежде чем он успел придумать шутку и произнести ее вслух, шлюпка подошла к борту, и гостя нужно было встретить с подобающими церемониями и проводить вниз, чтобы он выпил бокал хереса и надел свернутый стихарь, который подали вслед ему из лодки. И все же, поскольку преподобный мистер Хэйр к этому времени преодолел по морю столько тысяч километров, было разумно предположить, что ему, возможно, хотелось бы, чтобы ему указали на некоторые из последних военно-морских достижений на "Сюрпризе". Однако Джек с таким же успехом мог бы адресовать свои слова и полевкам, поскольку Хэйр был так же нечувствителен к чернению рей, как и к необычной форме бом-кливера. На самом деле он очень боялся читать проповедь и, оказавшись в каюте, залпом выпил свой херес и тоскливо посмотрел на графин.

Однако, когда он снова вышел на палубу, где уже ожидала чисто вымытая, свежевыбритая, аккуратно одетая команда корабля с офицерами, страдавшими под палящим солнцем в мундирах из толстого сукна, традиционный приказ "Евреям и католикам выйти из строя" успокоил его, и он уверенной, морской походкой двинулся к небольшому оружейному ящику, служившему кафедрой. Очевидно, в данном случае евреи и католики не спешили никуда выходить, – не больше, чем различные разновидности мусульман, православные христиане или просто нечестивые язычники. Все прихожане фрегата выглядели серьезными и даже озабоченными, но разу повеселели, когда мистер Хэйр (сам начинающий писатель) начал неуверенно читать проповедь о соседе, основанную на отрывке из книги Иова: "О, если бы записаны были слова мои, если бы начертаны были они в книге"[62]. Затем прозвучали несколько всем знакомых гимнов, в пении которых отличились Полл Скипинг и Мэгги Тайлер, хорошо знавшие слова, и псалом, который Неуклюжий Дэвис спел поразительно глубоким басом.

Мистер Хэйр, разумеется, пообедал в каюте с капитаном, первым лейтенантом и судовым хирургом, и пообедал на удивление вкусно, поскольку взятого в Вальпараисо продовольствия и домашнего скота по-прежнему было в изобилии, главный поставщик в качестве комплимента привез дюжину превосходных горных свинок, а исключительно хорошее чилийское вино текло рекой. Не то чтобы пастор Хэйр особенно себя сдерживал в части винопития, ведь он испытывал искреннее облегчение от того, что произнес свою проповедь без единой оплошности. Конечно, нельзя было с уверенностью сказать, что его погубило вино: если судить по нетвердой походке и некоторой болтливости, ответственность за это нужно было возложить на американский ром, несколько бутылок которого пережили жестокие холода и еще более