Вдыхая тень зверя - Евгения Якушина

мастерской трамвайного депо. Помимо «Нюрнбергских» и «Фонарных» вагонов[103] к ним частенько пригоняли сверкающие лакированными боками и латунными рычагами авто. Одним нужно было выправить колесо, другим заменить треснувшую ось, а иным даже требовалось перебрать и промаслить двигатель. Для такой сложной и серьезной работы старший мастер приглашал знакомого «анжанера» — парня одних с Фоней лет, но чрезвычайно важного, носящего штуденческий мундир с петлицами Московского императорского училища.

Анжанер менял мундир на рабочую робу, надевал нарукавники и очки-консервы, повязывал голову косынкой — право слово, как девка! — и с видом хирурга погружал свои умелые руки в механическую утробу железного коня.

Несмотря на свой серьезный вид и страсть какую образованность, Вася, так звали анжанера, оказался вполне себе компанейским и неспесивым малым. Он охотно болтал с Фоней, показывал ему устройство автомобиля, объяснял, как тот работает, и даже учил шоферить.

«Автомобиль, — поучал Вася своего ученика, — это, брат, воплощенная в металле свободная и прогрессивная мысль! За автомобилями будущее! Скоро, Фоня, у каждого гражданина Земли будет свой автомобиль! Люди перестанут жить в домах, а будут проживать в больших автомобилях. Представляешь, как будет удобно путешествовать или в гости ездить? Вроде ты и в гостях, а на самом деле — дома. И еще будут совсем маленькие автомобили для поездок на небольшие расстояния, скажем на прогулку или на базар. Даже у младенцев вместо колясок и у стариков вместо инвалидных кресел тоже будут свои автомобили. Так вот, брат!»

Фоню, которому больно уж нравились шикарные безлошадные экипажи, очень прельщала картина автомобильного будущего. Коли у всякого человека будет автомобиль, думал Фоня, сколько же мастеров для такого всемирного гаража потребуется? Верно, что немало! Значит, он, Фоня, в этом моторном раю со своими умелыми руками точно не пропадет и на кусок хлеба завсегда себе заработать сможет.

Однако раньше чем наступила автомобильная благодать, случилась всеобщая пролетарская справедливость, и занятые вопросами мировой революции граждане стали ремонтировать своих железных коней куда реже. Впрочем, и трамвайные вагоны оказывались в их мастерской теперь нечасто, правда не от того, что стали реже ломаться, а потому, что после национализации трамвайных депо следить за исправностью вагонов стало некому.

Фоня приуныл. Работы не было и, как следствие, не было заработка, а светлое будущее, в котором все на свете будет поровну поделено между всеми, включая, разумеется, и Фоню, наступать пока не торопилось. Фоня подумывал уж было поехать на Дон или вступить в Красную армию, но тут судьба его круто изменилась.

Однажды среди ночи в мастерскую, где выгнанный из общежития за неуплату Фоня был вынужден теперь ночевать, вломились бандиты. Они вынесли и сгрузили на подводы все, за исключением крыши и стен. Фоню они сперва хотели пристрелить, но бандитский главарь, здоровенный бугай, выговаривавший любое слово только с пятой попытки, велел своему помощнику выяснить у Фони, сподручен ли тот шоферить и смыслит ли что в моторах. Фоня на оба вопроса ответил утвердительно, и тогда атаманов помощник предложил ему присоединиться к банде. Фоня, недолго думая, согласился. А че? У бандитов жизнь сытая и веселая, не то что у мастерового в пустом депо.

Насчет сытости Фоня не ошибся, с этим в банде был полный порядок. Он даже малек округлился щеками и перестал видеть во сне чугунки с мамкиными щами. А вот с веселостью явно вышла промашка. Из всех развлечений на даче в Сокольниках, где квартировала банда, признавались только срамные девки, карты да самогон. С девками Фоня по молодости лет, любовной неопытности да, надо признать, природной брезгливости общаться не решался, в карты вечно проигрывал, а с самогона ему потом так корежило и выворачивало нутро, что какое уж тут веселье. Короче говоря, единственное, что скрашивало нудные и однообразные будни, были ночные налеты, когда от страха и лихости заходилось сердце и сосало под ложечкой, да долгие часы в сарае, где он на пару с молчаливым, но зело умелым слесарем Ефимом Сундучником, умевшим в считаные секунды вскрыть всякий замок, разбирал захваченные в ходе ночных налетов машины и агрегаты на пригодные для выгодной продажи части.

Тот день на Сокольнической даче начался как обычно и ничего особенного не предвещал. Но вдруг около полудня послышалось урчание моторов, и на поляну перед дачей выкатились два автомобиля: грузовая полуторка, на борту которой красовалась надпись: «Кино», и шикарный «Делоне-Бельвиль» с опущенным верхом.

Из кузова полуторки словно горох посыпались люди и деловито принялись выгружать какие-то ящики и еще что-то, завернутое в брезент. Начальничал над ними крепкий, армейского вида человек с зычным голосом и слегка развалистой походкой, какая обычно бывает у моряков.

В «Бельвиле» приехали пятеро.

На заднем сиденье теснились трое мужчин. Первым был одетый в старорежимную тройку неопределенного возраста невзрачный тип с усами, как у полицейского надзирателя, и блестящей залысиной, которую он то и дело вытирал огромным клетчатым платком.

Второй, годами не старше тридцати, крепкий и широкоплечий, вырядился в потешные портки до колен, длиннющие полосатые носки и клетчатый полуперденчик с начищенными до блеска медными пуговицами. На голове этого гражданина красовалась кепка с двумя козырьками и поникшими ушами, как у охотничьего кобеля. В руках он держал какую-то штуковину, похожую на жестяной чемодан с торчавшим из него огрызком подзорной трубы. Когда этот малый вылез из авто, стало заметно, что он прихрамывает.

Третьим пассажиром заднего сиденья оказалась личность и вовсе невообразимая. Это был высокий и худой словно жердь индивид с длинными иссиня-черными патлами, белой, будто вымазанной в известке, физиономией и алым ртом, в котором, как у заправского вурдалака, жутковато посверкивали два острых клыка. Оделся упырь, что твой Шаляпин: в черный фрак с белоснежной манишкой и шелковым галстуком, лакированные штиблеты и черный бархатный плащ с кроваво-красной подкладкой.

На переднем пассажирском кресле восседала страсть какая красивая гражданка в мехах и огромной шляпе, подвязанной широким воздушным шарфом, видать, чтобы не сорвало при езде. Едва автомобиль остановился, барынька выскочила из него, скинула шляпу и меховой палантин, оказавшись простоволосой и одетой в белую, до бесстыдности прозрачную рубаху, через которую, словно сквозь пар в бане, было видать все ее заманчивые округлости.

Управлял «Бельвилем» невысокий щуплый субъект в ярко-желтом пиджаке, который, вкупе с суетливыми манерами и крикливостью, делал своего обладателя похожим на канарейку. Помимо дурацкого пиджака, внешность шофера разнообразил не менее дурацкий криво надетый, смятый и запыленный парик, очки с круглыми зелеными стеклами, как у слепого, и щегольские перчатки с отстрочкой и серебристой пуговкой на запястье.

Кенарь в парике выскочил из машины и,