Вдыхая тень зверя - Евгения Якушина

отметить, что участие в подготовке операции принял буквально весь коллектив театра имени II Всероссийского съезда Советов. Версальский раздобыл у хроникеров настоящую камеру, а Толбухин за ящик контрабандного коньяка неизвестно где одолжил великолепный «Делоне-Бельвиль». Актеры и кулисная обслуга собрали реквизит и подобрали костюмы для главных действующих лиц.

Особый ажиотаж вызвал вопрос о том, как загримировать Руднева и Белецкого. Необходимость этого возникала из того предположения, что раз участвующий в ночном нападении на Дмитрия Николаевича автомобиль обнаружился у бандитов, возможно, среди них же находятся и сами участники нападения, наверняка знавшие в лицо свою несостоявшуюся жертву, а заодно и того, кто вместе с ней коротал вечер в кабаке.

Не знавшие чура в своем творческом самовыражении актеры предлагали перевоплотить Дмитрия Николаевича в старца-горбуна, а из Белецкого и вовсе сделать женщину, но тут вмешался психолог Савушкин и заявил: чтобы сделать человека неузнаваемым, достаточно нескольких ярких и несуразных деталей. Найти таковые для Руднева труда не составило, но на высокую и узкую комплекцию Белецкого подобрать что-то, что впоследствии не сковывало бы ему движений, оказалось совсем непросто. Отвергнув римскую тогу, монаший подрясник и доспехи из папье-маше, остановились на классическом фраке и плаще, который кто-то из актерской братии удачно додумался дополнить гримом трансильванского монстра.

Возня киношников длилась уже с четверть часа, когда препирательства режиссера и полуголой актерки достигли своего апогея. Своенравная баба влепила кенарю звонкую оплеуху, разрыдавшись, кинулась в автомобиль и велела немедленно отвезти ее домой. Один из чернорабочих сел за руль, и через мгновенье сверкающий «Делоне-Бельвиль» исчез среди зарослей.

Вконец рассвирепевший режиссер обрушил весь свой гнев на Маркизова.

— Когда, наконец, можно будет снимать? — заорал он.

— Так ведь… Как же теперь можно? — пролепетал помощник. — Ведь Эсфирь Шимоновна изволили…

— Что Эсфирь? Что?! Черт с ней, с истеричкой! — перебил режиссер. — Кладбище готово? Я спрашиваю, готово ли кладбище и свет?!

Развалистой морской походкой подошел начальствующий по декорациям.

— Все готово, — заверил он.

— Тогда по местам и начинаем! — пролаял режиссер. — Товарищ Дракула, вам особое приглашение нужно? Идите и полезайте в гроб! Только смотрите не порвите обивку, он арендованный. И свет! Свет! Больше света!

Дракула и главный по технической части пошли за дом, на углу которого подле прилаженного к водостоку прожектора беспокойно переминался с ноги на ногу осветитель.

У крыльца остались только режиссер с помощником и чудно одетый мужик с чемоданом на треноге.

— Савушкин! — гаркнул режиссер. — Вы что, еще не готовы?!

Савушкин виновато потупился, снял свою несуразную кепку и утер ею лицо.

— Тут такое дело, товарищ режиссер, — промямлил он, — я пленку забыл заменить.

— Так меняйте! — взревел режиссер. — Чего вы ждете?!

— Да как же я ее тут заменю? Она ж засветится. Мне темная комната нужна, — не смея поднять глаз, проблеял Савушкин.

Режиссер поворотился к помощнику и протянул к нему руки так, будто намеревался схватить за горло.

— Почему вы не проверили, Маркизов?! — прохрипел он, надвигаясь на потенциальную жертву.

Маркизов отскочил и замахал руками.

— Товарищ режиссер! Товарищ режиссер! Подождите! Сейчас все решим! — затараторил он. — Попросим товарищей пустить нас к себе. Наверняка у них найдется какой-нибудь чулан… Вы позволите нам на минуточку войти, товарищ? — обратился он к подпиравшему крыльцо Петьке Сопачу. — Нам только пленку заменить.

Несколько секунд атаманов заместитель колебался, потом сплюнул и прогудел сквозь зубы:

— Ну захо́дьте…

Савушкин суетливо попытался разом подхватить и чемодан, и жестяную коробку, но рук ему не хватило.

— Идите, я донесу! — цыкнул на него режиссер. — Маркизов, вы тоже идите, поможете.

Трое киношников, в затылок которым шумно сопел Петька, прошли через сени и оказались в большой прокуренной комнате с русской печью, заплеванным полом и длинным грязным столом, на котором стояло несколько стаканов, початая четвертная бутылка с мутным самогоном и миска с солеными огурцами. Златоуст и еще двое угрюмых мужиков пили и резались в карты.

В комнате было два окна, выходивших на одну сторону, и вторая, задвинутая на амбарный засов дверь, расположенная у дальней от входа стены. У ее косяка стоял поигрывавший полуаршинным ножом крепкий верзила. Последний из шестерых бандитов, плотно сбитый невысокого роста малый, стоял в простенке окон и наблюдал за происходящим снаружи.

При появлении творческой троицы все находившиеся в комнате подобрались. Сидящие у стола прервали игру, подпиравший косяк верзила ухватил нож, как для удара, дежуривший у окна поворотился внутрь комнаты и вынул из-за пазухи наган.

Петька пихнул Савушкина в спину, так что того под тяжестью ноши вытолкнуло на середину комнаты. Споткнувшийся об него режиссер выронил жестянку и, чтобы не упасть, ухватился за угол стола. Маркизов отшатнулся и уперся спиной в дуло маузера, оказавшегося в руке у Петьки.

— Ой! — испуганно вскрикнул помощник режиссера. — Извините! Мы не вовремя?.. Нам бы только пленочку поменять… Чуланчик бы нам какой…

Трясущаяся рука Маркизова сунулась в карман, из которого торчал уголок смятого клетчатого платка.

Савушкин с обалделым видом опустил свой чемодан на пол и закопошился возле него.

Режиссер крепче вцепился в стол.

И тут произошло то, чего не ожидали не только бандиты, но и мнимые киношники.

С улицы выстрелили. В одном из окон вылетели стекла.

— Сдавайтесь, сволочи! — проорал снаружи сиплый от волнения голос Котова.

Все последующее происходило одновременно и заняло не более четверти минуты.

Ошалелый от внезапности Петька дернул курок своего маузера.

Савушкин метнулся под ноги тому бандиту, что стоял в простенке, свалил его, ухватил руку с наганом, не давая открыть стрельбу, и оба они, сцепившись, покатились по полу.

Руднев опрокинул стол на трех собутыльников, выдернул из подмышечной кобуры револьвер и выстрелил в палившего по окнам Петьку.

Под мощным ударом слетела с петель дверь черного хода, и в комнату вломился Белецкий. Неуловимым стремительным движением он разоружил кинувшегося на него с ножом бандита и, схватив его за грудки, швырнул на выбиравшуюся из-под опрокинутого стола троицу.

За окнами слышались крики и выстрелы, потом они разом стихли, и в дом ворвались несколько сыщиков во главе с Трепаловым.

Пятеро бандитов, включая Семку Златоуста, оказались обезоружены и закованы в наручники. Петька Сопач с простреленным плечом скулил и матерился в углу. Его тоже скрутили, не проявляя к раненому никакой жалости.

Все было кончено. Все до единого участники банды Златоуста — и те, что оставались в доме, и те, что находились вне его, — были схвачены. Победа сыщиков была полной, но безрадостной, потому как ценой ее стала жизнь инспектора Маркизова, в спину которого вошла пуля, пущенная в упор Петькой Сопачом.

— Какого же ты, Котов?!. — будто через силу выдавил Александр Максимович,