Вдыхая тень зверя - Евгения Якушина

— Я направлю наших на Малую Бронную, — отозвался Трепалов, — может, он все-таки еще там швартуется. А нет, так, глядишь, кто что знает. И отца спросим…

— Я знаю, кого еще нужно спросить, — вставил Руднев. — Дочь профессора Верховского. У нее с Михаилом Фогтом симпатия взаимная. Он мог ей довериться.

— Но доверится ли она нам? — покачал головой Белецкий. — Отца в тюрьме чуть не до сумасшествия довели, теперь еще и жениха ловим.

— Доверится, — уверенно сказал Руднев, — если к ней пойдет не милиция, а мы с тобой. Объясним ей, что ее Миша ввязался в нехорошую историю и что единственный его шанс выпутаться без последствий — рассказать нам всю правду. А еще объясним, что за Михаилом может охотиться убийца, на совести которого неизвестно сколько жизней. Вы, Александр Максимович, позволите нам переговорить с Верховской неофициальным порядком?

Трепалов коротко кивнул:

— Под мою ответственность.

В этот момент к ним подъехал автомобиль, и высунувшийся в окно молодой парень в кожанке крикнул:

— Кто из вас, товарищи, Трепалов и Руднев?.. Садитесь. Вас срочно требует к себе товарищ Горбылев.

Александр Максимович и Дмитрий Николаевич сели в автомобиль. Прежде чем тот тронулся, Руднев велел Белецкому:

— Не жди меня, поезжай к Верховской один. Что-то мне подсказывает, что у нас каждая минута на счету.

Горбылев встретил членов малого совета по делу венца Фридриха Барбароссы крепкими товарищескими рукопожатиями, словно и не было накануне неприятной сцены в квартире убиенного идеолога геополитического коммунизма. Александр Федорович казался как-то по-особому сосредоточен и собран, но за всем этим сквозили плохо скрываемые удрученность и растерянность, кои никак не вязались с образом начальника особого отдела такой серьезной и всесильной организации, как Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем.

Горбылев поднял трубку внутреннего коммутатора и отдал распоряжение не беспокоить его ни при каких обстоятельствах, а затем, выпроводив секретаршу, собственноручно организовал чай, хоть и с морковной заваркой, но зато обжигающе горячий.

— Есть что-то новое? — отрывисто спросил он Трепалова, глядя на начальника Московского бюро уголовного розыска колючим не то по причине сердитости, не то от неловкости взглядом.

В бывшем гальванере взыграл мстительный бес.

— Простите, товарищ Горбылев, я правильно понимаю, что вы сводкой происшествий интересуетесь? — спросил он, сделав настолько наивные глаза, насколько это было возможно для повидавшего жизнь и закаленного в горниле пролетарской революции матроса. — В таком случае докладываю: за прошедшие сутки в городе произошло…

Горбылев скрипнул зубами так отчетливо, что даже неустрашимый Александр Максимович счел за лучшее прикусить язык. На мгновенье в кабинете повисла напряженная тишина, казалось, готовая вот-вот разразиться бурей гнева уполномоченного по всем статьям комиссара, но Александр Федорович бушевать не стал, больше того, как-то весь понурился и болезненно сжался.

— Не надо, — тихо, будто через силу проговорил он. — Вы отлично понимаете, товарищи, о чем я вас спросил.

Идти на мировую Трепалов не желал.

— Нет, товарищ Горбылев, не понимаю, — отчеканил он. — И понимать не хочу! Потому как я вам не юнга сопливый, которого то за водкой шлют, то — гальюн чистить. Вы вчера нам однозначное приказание отдали: де'ла о похищенной короне не касаться… Правду говорю, Дмитрий Николаевич?.. Вот мы и не касаемся! Так что вопросы ваши многозначительные кому другому задавайте…

Александр Федорович шумно хлебнул горячего чая и перевел взгляд на Руднева, но тот тоже молчал. Не то чтобы он разделял замешанный на ущемленном самолюбии воинственный настрой главы новых московских сыщиков, просто жизненный опыт подсказывал, что при общении с представителями всякой государственной службы, имевшей в своем названии слова «специальная», «особая» или «чрезвычайная», предпочтительнее сперва выслушать и понять обстановку, а потом уж самому открывать рот. Впрочем, если быть до конца честными, следует признать, что демонстрируемая комиссаром неловкость была для бывшего графа целительным бальзамом, пролитым на его опаленную страхом и побитую советской властью гордость.

Поняв, что разговор придется начинать самому, Горбылев пододвинул сыщикам полную бумаг папку и коротко бросил:

— Можете ознакомиться.

Папка осталась лежать нетронутая.

— Что это? — спросил Руднев, выждав паузу, достаточную для того, чтобы до начальника особого отдела как следует дошло, что Дмитрий Николаевич тоже не считает себя юнгой.

— Документы, изъятые у Герцога, — проявляя похвальную сдержанность, ответил Горбылев и добавил: — Не все, но и этого достаточно…

— Достаточно для чего? — уточнил Дмитрий Николаевич.

— Для того, чтобы понять, кто и зачем похитил корону древнегерманского короля.

— Во-он оно как? — протянул Трепалов. — Выходит, дело окончено. Так на кой ляд вы, товарищ Горбылев, нас сюда позвали? Только от службы отрываете…

Терпение чекиста иссякло. Он саданул по столу кулаком, так что с телефонного аппарата свалилась трубка, а чернильница, жалобно звякнув латунной крышкой, выплюнула на зеленое сукно столешницы солидную кляксу.

— Не сметь обсуждать приказы! — проорал он, но тут же перегорел и потянулся за папиросами. — Революция не прощает предателей! — с жестокой интонацией произнес он, цедя слова сквозь зубы.

Руднев догадался, к кому относился грозный пассаж, и, взглядом призвав Трепалова умерить пыл, принялся листать папку.

— Александр Федорович, вы говорили, что Герцог не принадлежал ни к одной из партий, а здесь сплошь одни эсеры, — заметил он и абсолютно нейтральным тоном спросил: — Вы хотите, чтобы мы все это проштудировали, или готовы изложить нам с Александром Максимовичем выводы?

Горбылев несколько раз глубоко и жадно затянулся, очевидно стараясь заглушить едким табачным дымом грызущую душу мрачную тревогу, и, сухо откашлявшись, ровно заговорил.

— Судя по этим документам, Петр Иванович Лебедев, он же Герцог, являлся активным участником, а возможно, и главой заговора левых эсеров, рьяно выступающих за продолжение войны с Германией и призывающих к расторжению Брестского мира. Герцог считал, что только так, на волне недовольства тяготами войны, можно поднять революционную активность немецкого пролетариата. Целью заговора должен стать барон Берхард фон Пресслер, глава Фонда культурного наследия Германии, возглавляющий переговоры по возврату венца Фридриха Барбароссы.

— В чем состоит заговор? — спросил Дмитрий Николаевич. — И можно ли его предотвратить, раз о нем стало известно?

Горбылев на мгновение запнулся, словно не решаясь на ответ.

— То, что я вам сейчас скажу, товарищи, — тщательно выговаривая каждое слово, произнес он наконец, — является государственной тайной. Это вопрос международного пристижа нашей молодой республики. От него зависит безопасность…

— Будет цену-то набивать, чай не на базаре, — хмуро перебил Трепалов. — Дело говорите, товарищ Горбылев, а если не доверяете, так зачем разговор начали?

Александр Федорович стерпел.

— Когда венец был похищен и стало ясно, что отыскать его по горячим следам не удается, — объяснил он, — нарком иностранных дел написал