Вдыхая тень зверя - Евгения Якушина

Желая остаться незамеченными, сыщики прошли к маленькому двухэтажному дому в Газетном переулке за Успенской церковью внутренними дворами, намереваясь подняться в квартиру черным ходом.

Проходя мимо дровяного сарая, дверь которого была приоткрыта, Руднев вспомнил, какая холодная и сырая у Анны квартира и как женщина жаловалась на злого и жадного дворника, отказывающего ей в дровах. Не в силах противостоять душевному порыву, Дмитрий Николаевич буркнул своим спутникам какое-то невнятное объяснение, попросил подождать на лестнице и решительно направился к сараю, чтобы прихватить оттуда охапку дров. Он был уверен, что никто из соседей Анны не примет приличного вида гражданина за вора и возмущаться не станет, а если в сарае окажется не сосед, а дворник, так это еще лучше. Дмитрий Николаевич был всерьез настроен надавать вредному мужику по шее, да так, чтобы тому впредь стало неповадно обижать хрупких одиноких женщин, пусть даже те расхаживают в галифе и проповедуют феминизм.

К досаде Руднева, вместо дворника в сарае оказался какой-то тихий невзрачный тип в добротном пальто и шляпе, критически перебиравший поленья в дальнем углу. На появление Дмитрия Николаевича он даже не обратил внимания и продолжил копаться в дровах. Чтобы не выглядеть воришкой, Руднев решил обозначить себя:

— Здравствуйте! — сказал он громко.

Невзрачный тип замер, обернулся и коротко бросил через плечо:

— Добрый вечер!

— Я к Строкиной, что живет в пятой квартире. Дрова для нее, — счел нужным уточнить Дмитрий Николаевич.

Уже выходя из сарая, он догадался, что наткнулся на вора, и подумал, что надо бы позвать дворника, но снова вспомнил пустую неуютную квартиру с венскими стульями и остатком сервиза из прошлой поломанной жизни. В нем шевельнулась жалость к человеку, совсем не похожему на уличного оборванца, но вынужденного в их проклятое время таскать поленья из чужого сарая.

Друзья ожидали Руднева на верхней площадке темной черной лестницы, пропахшей запахами кухни вперемешку с помоями. Вопросов про дрова они задавать не стали: Белецкий ответ знал, а Трепалову с Савушкиным было не до того.

Стараясь, чтобы их шаги звучали на скрипучей лестнице как можно тише, сыщики поднялись в мезонин. Александр Максимович постучал в дверь, и та, взвизгнув несмазанными петлями, качнулась под его рукой и приоткрылась.

На мгновенье все четверо замерли. Трепалов распахнул створку, прислушался к царившей в квартире тишине и шагнул в крохотную кухню. Остальные вошли следом. Маленькое неуютное пространство едва вместило в себя четверых мужчин.

В кухне было темно, но из-за двери жилой комнаты лился неяркий теплый свет.

Держась неестественно прямо и скованно, Александр Максимович в три строевых шага пересек кухню и вязко замер на пороге комнаты.

У Дмитрия Николаевича захолонуло в груди. Позабыв о необходимости соблюдать тишину, он бросил на пол дрова, и те, рассыпавшись, гулко загремели о цинковое корыто. Руднев кинулся за Трепаловым, оттолкнул его и оказался в круге электрического света, смягченного оборчатым абажуром. Широко распахнутые медового цвета глаза смотрели на него удивленно и мертво.

Тело Анны лежало на полу перед изящной японской ширмой, изысканный рисунок которой был обезображен бурым потекшим пятном с аккуратной черной дырой посередине. Такое же бурое пятно расплывалось на полу, выползая из-под повернутой на сторону головы женщины, и потихонечку впитывалось в простенькую нижнюю рубашку, зажатую в руке убитой. На самой Анне были лишь панталоны и бюстгальтер, убийца застрелил ее в тот момент, когда она переодевалась.

Едва прикрытая жалким штопаным бельем нагота бледного худенького тела показалась Рудневу невыносимой. Ему хотелось выгнать всех из комнаты, перенести Анну на кровать и заботливо укрыть, словно мертвое тело могло знать стыд и холод. Но, оцепенев от накатившей на него обморочной слабости, Дмитрий Николаевич был неспособен шевельнуться.

Ему показалось, что он простоял над телом Анны целую вечность до самого конца времен, покуда все сущее со звоном не осыпалось в непроглядное серое марево. Но свершившийся апокалипсис, вероятно, был неокончательным, по крайней мере в нем уцелела крохотная кухня с нетопленной плитой и цинковым корытом, а еще Белецкий, который добивался от него чего-то по-немецки, тормоша и нависая со стаканом в руке.

Дмитрию Николаевичу хотелось закричать, заплакать, дать волю мучительному чувству, в котором мешались жалость, злость и потеря, но ни слез, ни крика выдавить из себя он не мог. Душа его коченела, как и лежавшее за стеной тело Анны, и лишь где-то в самой глубине стылого сердца нестерпимо жгла и рвалась неуемная лютая боль.

В кухню вошли Трепалов и Савушкин.

— Умерла буквально за несколько минут до нашего прихода, — сухо и бесстрастно констатировал Савелий Галактионович. — Выстрел в висок с небольшого расстояния. По положению тела и отметине на ширме я бы предположил, что стреляли от кухонной двери. Вероятно, убийца вошел по черной лестнице и по ней же вышел.

— Профессионал сработал, — хмуро добавил Александр Максимович. — Уверен, как и в прошлые разы, никто ничего не слышал и не видел… Невидимка, твою в душу мать!

Дмитрий Николаевич вскинулся. Окутавший его сознание мрак будто молнией осветило.

— Я видел! — прошептал он и кинулся к черной лестнице.

Друзья метнулись за ним.

Перебежав двор, Руднев остановился у все еще незапертой двери дровяного сарая и поднял руку в предостерегающем жесте. Сыщики достали наганы. Дмитрий Николаевич рванул дверь. Сарай оказался пуст.

Однажды в Венеции он заглянул в антикварную лавку, в витрине которой стоял огромный кубок из синего стекла. На его стенках в мельчайших деталях была изображена сцена охоты: одетые в средневековые одежды всадники на разгоряченных, украшенных изысканной сбруей конях, сопровождаемые сворой тонконогих и узкомордых гончих псов, преследовали могучего оленя с золотыми ветвистыми рогами. Участь великолепного зверя, очевидно, была уже предрешена: из его шеи торчало несколько стрел, одна из собак, ощерив кроваво-алую пасть, изготовилась к прыжку, чтобы вцепиться будущему трофею в горло. Олень рвался вперед в последнем отчаянном прыжке, запрокинув благородную голову и глядя куда-то вверх, откуда за его гибелью, должно быть, наблюдал олений бог, такой же равнодушный, как и бог человеческий.

Он смотрел на кубок и думал: как странно, этот олень умирает уже несколько столетий, но никогда не умрет. В простом сюжете художник зашифровал формулу бессмертия, над которой человечество билось на протяжении всей своей истории, да так и не смогло разгадать секрет, оказавшийся на поверку простым, как дважды два. Ошибка людей заключалась в том, что они искали способ оттянуть финальное мгновенье жизни, а оказывается, нужно было приблизиться к нему вплотную и раздробить последний миг на еще более краткие временные интервалы. По законам математики предела для