Вдыхая тень зверя - Евгения Якушина

под арестом, дважды бежал, а как выпутался в третий раз, личное дело умалчивало. Ни в тюрьме, ни на каторге он так и не побывал, зато несколько раз выезжал за границу, организовывая в период Великой войны коридор для политических эмигрантов, решивших вернуться в Россию и подпалить наконец фитиль народного гнева.

Биография Янсонса была куда более героической. Сын католического священника из маленького курляндского поселка Атари, он в шестнадцать лет вопреки родительской воле уехал в Санкт-Петербург, где первое время работал посыльным в гастрономе Рогушиных на Невском. Однако уже через пару месяцев Янсонс оказался по уши вовлеченным в подпольную революционную деятельность. Он участвовал в организации стачек, занимался агитацией в рабочей среде, распространял запрещенную литературу. Еще через год Янсонс оказался арестованным и сосланным в Тобольск. Из ссылки бежал и перешел на конспиративное положение. За последующие десять лет одержимый идеями Маркса сын курляндского пастора пять раз побывал в тюрьме и еще дважды отправлялся в ссылку. При этом из личного дела были вымараны подробности того, чем занимался Янсонс в свободное от тюрьмы и ссылок время. В октябре семнадцатого Янсонс оказался в числе тех, кто штурмовал Зимний дворец, а в декабре стал одним из первых сотрудников ВЧК, проявив себя непримиримым борцом с контрреволюционным элементом. На этом жизнеописание славного комиссара заканчивалось.

Сведений, конечно, было негусто, но кое-какие выводы напрашивались. Во-первых, отметалось предположение Трепалова, что Балыба обзавелся татуировкой в тюрьме или на каторге, куда он, если верить личному делу, никогда не попадал, разве что в малолетстве успел побывать в исправительном доме. Во-вторых, в личных делах обоих чекистов ни разу не упоминались эсеры, из чего с большой долей вероятности следовало, что участие этих двоих в заговоре обуславливалось не убеждениями, а исключительно корыстным интересом. И в-третьих, у Руднева возникло предположение о преступной схеме, которая могла быть организована комиссарами. Например, так: арестовывая представителей контрреволюционных классов, Янсонс удерживал часть конфискованного буржуйского добра, а Балыба по старым связям помогал сплавлять похищенные ценности. В схему укладывался и продажный адвокат Косторецкий, и даже Хранители. Хотя оставался вопрос, как все это могло быть связано с эсеровским заговором.

Изучив бумаги, Руднев не без труда приоткрыл закоптелое окно и методично сжег все страницы до единой, старательно выгоняя дым, запах которого, несмотря на паровозную гарь, мог привлечь любопытных или особо бдительных пассажиров.

Покончив с конспирацией, Дмитрий Николаевич притушил керосинку и, сунув под голову свернутое пальто, устроился на узкой, застланной сбитым войлоком полке в надежде хоть немного поспать. Поезд считался скорым и делал остановки всего лишь на пяти станциях, так что у него оставалось еще несколько часов до первой — в Твери, — где четверо командированных должны были выйти на платформу и дать друг другу знать, кто из них где едет.

Однако, как и предупреждал Горбылев, поезд шел медленно, то и дело останавливаясь и пропуская темные гремящие эшелоны, пытавшиеся прорваться в голодную Северную столицу с хлебом или везшие к неспокойной западной границе вооруженных старыми винтовками, несгибаемой верой в правоту своего дела и мечтой о счастье трудового народа всего мира молодых защитников новой России. Так что, когда поезд остановился напротив окруженного галереей чугунных колонн творения академика Желязевича[113] и проводник прошелся по вагону, выкрикивая: «Тверь!.. Тверь!.. Стоим двадцать пять минут!.. Тверь, граждане!», было уже без малого четыре утра. Оно и неплохо, поскольку углядеть друг друга в рассветном сумраке членам команды было куда проще, чем в ночной темноте.

Ежась от утренней сырости, Дмитрий Николаевич спрыгнул с подножки и тут же едва не оказался смят рвущейся в вагон бабой с огромной корзиной в руках, из которой едко тянуло вяленой рыбой. Баба обругала Руднева недобитым буржуем, а когда в ответ он, приподняв шляпу, не без ехидства проговорил: «Excusez-moi, Madame!»[114], еще и пожелала сдохнуть окаянному. Затем, с трудом протиснув корпулентный зад в узкий дверной проем, торговка двинула по вагону, бойко и крикливо предлагая свой товар.

На платформе возникло оживление. Пассажиры входили и выходили, тащили багаж и лениво, видать по причине раннего часа, переругивались. Кто-то торопился в поиздержавшийся в условиях пролетарской революции буфет, кто-то торговался с кантюжниками, продававшими всякую домашнюю снедь и самогон.

Руднев размеренным шагом двинулся от первого вагона к концу поезда.

Первым он заметил Савушкина, который, балагуря и рассыпая соленые шуточки, пытался выменять на папиросы у смешливой молодки кулек вареной картошки. Взяв торговку не столько выгодной меной, сколько сокрушительным обаянием, Савелий Галактионович получил свое и расположился для завтрака на стоящей поблизости скамье. Когда Дмитрий Николаевич поравнялся с ним, Савушкин невзначай оторвался от трапезы и указал взглядом сперва на ближайший вагон, а потом на соседний, подле которого Руднев разглядел знакомую высокую и худую фигуру.

Белецкий вид имел скучающий. Без всякого интереса он разглядывал здание вокзала и суетящихся на платформе граждан. Лишь на мгновенье его равнодушный взгляд задержался в той точке пространства, где праздно фланировал Руднев, а Савушкин со свойственным молодому организму аппетитом уплетал картошку. Белецкий увидел обоих и понял, что и они его видят.

Оставалось найти четвертого члена команды, внешность которого была известна только Дмитрию Николаевичу, и то по описанию из личного дела. Вопреки ожиданиям, это оказалось совсем нетрудно.

Из общего вагона выскочил нескладный молодой человек в студенческой шинели без петлиц. Сделал он это так неловко, что было ясно: парня грубо выпихнули, поскольку он мешался в дверях.

Двадцатипятилетний Платон Мартынов выглядел значительно моложе своих лет, так что мог сойти не то что за студента, но даже за гимназиста. Лицом юный чекист более всего напоминал барчука с парадного портрета восемнадцатого века: те же ангельские кудри, те же пухлые, румяные и гладкие, как у девицы, щечки и те же телячьи глаза с огромными бархатными ресницами.

Оказавшись на платформе, Платон тут же начал вертеть головой, шаря по толпе очумелым взглядом, и, обнаружив наконец Руднева, сперва просиял, а после, глупейшим и очевиднейшим образом симулируя безразличие и фальшиво насвистывая Венгерский танец Брамса, двинулся в сторону Дмитрия Николаевича.

Руднев мысленно застонал. Такого балбеса он не то что не ожидал, но даже не мог себе вообразить. В голове Дмитрия Николаевича на полном серьезе промелькнула мысль, что хорошо бы подстроить как-нибудь так, чтобы этот революционный недоросль прямо тут, в Твери, отстал бы от поезда.

Тем временем товарищ Мартынов был уже совсем близко к Рудневу. Молодой человек демонстративно смотрел в сторону, но при этом так косился на Дмитрия Николаевича, что, право слово, рисковал заработать косоглазие.