Вдыхая тень зверя - Евгения Якушина

нимало не сомневался, что волей случая ему удалось сделать то, чего несколько десятков лет не удавалось никому: он разглядел лицо убийцы-невидимки. Конечно, все произошло мельком, в полутемном сарае, на фантоме были шляпа и пальто с поднятым воротником, но цепкий взгляд художника успел выхватить основные черты, которые феноменальная память запечатлела навсегда.

Руднев был уверен и в том, что убийца тоже успел его рассмотреть и что теперь, вероятно, захочет избавиться от знавшего его в лицо свидетеля. Всю дорогу до вокзала Дмитрий Николаевич проверял, нет ли за ним «хвоста», но ничего подозрительного не заметил. Оставалось надеяться, что фантом предпочел просто исчезнуть, что в общем-то было характерным поведением для подобных сущностей.

В пакете от Котова оказалась стопка листов, половина из которых была криво и безграмотно исписана выпускником начальной школы, возглавлявшим Московское бюро уголовного розыска, а вторая — твердо и аккуратно — выходцем из юнкерского училища, руководившим особо секретным отделом Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем.

Руднев начал с записок Трепалова. Скрепя сердце он пробежался по выписке первичного врачебного заключения, в которой не было ничего неожиданного: выстрел в голову с близкого расстояния, пуля среднего калибра прошла насквозь, мгновенная смерть, следов борьбы, а также недавнего полового сношения не обнаружено.

Далее шел протокол осмотра квартиры, черной лестницы и дровяного сарая. Как и следовало ожидать, никаких следов нигде найдено не было, но вот опрос свидетелей оказался результативным.

Некая гражданка Ложкина Серафима Панкратьевна, проживавшая с мужем-инвалидом в квартире на первом этаже, и дворник Архип Гусев, тот самый гад, что не давал Анне дров, видели в интервале времени, соответствующем времени убийства, как откуда-то с верхнего этажа спустился незнакомый им человек. Появление незнакомца в доме было уже само по себе событием знаменательным, поскольку никто из жильцов не имел привычки водить к себе гостей, а что до того типа, то он и вовсе представлял из себя исключительно заметную фигуру. Это был кавказец с косматой бородой, одетый в черкеску и роскошную папаху, надвинутую до бровей. На обращенное к нему гражданкой Ложкиной пожелание доброго вечера горец не отреагировал, и женщина решила, что тот вовсе не знает русского языка, но, когда гордый джигит споткнулся о брошенную в дверях метлу, оказалось, что, по крайней мере в пределах площадной лексики, он не только виртуозно владеет русским, но и выговаривает бранные слова без малейшего акцента.

Поворот был неожиданным. Вернее, даже не поворот, а развилка, от которой отходило несколько рабочих гипотез.

Если исключить случайное совпадение, приведшее в Газетный переулок совершенно не имевшего никакого отношения к делу незнакомца в национальном кавказском костюме, стоило предположить, что это был тот же самый горец, который приходил в больницу к покойному Балыбе. То есть, если Руднев не ошибался в своих ранее сделанных предположениях, дворник и мадам Ложкина видели не кого иного, как бесследно пропавшего комиссара Янсонса.

И вот тут-то возникало слишком много вопросов, а следовательно и версий. Если ударившийся в бега Янсонс приходил к Строкиной, то что их связывало, помимо службы в ЧК? Означала ли эта встреча причастность Анны к похищенному венцу и эсеровскому заговору? Как так вышло, что Янсонс и убийца находились в доме Строкиной в одно и то же время? Может быть, охотясь на Янсонса, фантом просто шел по его следу, а Анна оказалась случайной жертвой, не вовремя подвернувшейся невидимке под руку? Но как в таком случае удалось избежать смерти комиссару Янсонсу? Снова случайность?

Ни на один из этих вопросов у Дмитрия Николаевича ответа не было, да и сил искать их он в себе не находил. Слишком уж саднило душу от мыслей о воинственной, но хрупкой женщине с удивительными глазами искристого медового цвета.

Закончив с записями Трепалова, Руднев взялся за бумаги от Горбылева.

Александр Федорович сделал для него выписки из трех личных дел: Балыбы, Янсонса и некоего Платона Ивановича Мартынова. Возле последнего имени стояла приписка: «Замена Строкиной А.».

Описание и характеристика четвертого члена команды Дмитрия Николаевича крайне изумила.

Двадцатипятилетний Платон Мартынов поступил на службу в ЧК всего пару недель назад. Все это время молодой человек числился исключительно по канцелярской части и не касался никаких оперативных дел. До этого с пятнадцати лет Мартынов работал в типографии, где его и закружила революционная вьюга, превратив из ученика наборщика в помощника составителя прокламаций.

Собственно, этим революционная деятельность товарища Платона и ограничивалась до тех пор, пока кто-то из его более боевых товарищей не порекомендовал аккуратного, грамотного и политически подкованного молодого человека в канцелярию ЧК.

Перечитав характеристику Платона Ивановича дважды, Руднев задумался. Понятно, что одной из причин столь странного выбора со стороны Горбылева, как и в случае со Строкиной, был тот факт, что молодой канцелярист вряд ли мог быть участником какого-либо заговора. Однако Дмитрию Николаевичу виделся в решении Александра Федоровича и другой резон, вот только он никак не мог определиться, какой из двух вероятней. Либо начальник особо секретного отдела давал Рудневу полный карт-бланш, сведя роль чекистов в операции к формальному присутствию представителя от их ведомства. Либо Горбылев всерьез опасался, что миссия в Петрограде может закончиться для ее участников фатально, и не хотел рисковать кем-то из по-настоящему ценных сотрудников.

Как бы то ни было, подумал Дмитрий Николаевич, главное, чтобы этот помощничек не оказался обузой, вздумав командовать или, того пуще, геройствовать в самый неподходящий момент.

Отложив личное дело Мартынова, Руднев принялся изучать выписки из дел Балыбы и Янсонса. Они были скудными и с большим количеством купюр, за которыми, очевидно, скрывались сомнительные эпизоды биографии комиссаров. Что поделаешь, революция — дело не только идейных героев, но и отъявленных негодяев! Дмитрию Николаевичу это было хорошо известно хотя бы даже по печальной статистике кровавых эксов[112] и политического террора, не говоря уже о личном опыте общения с отдельными представителями рабоче-крестьянской власти.

Балыба, как уже ранее выяснил Трепалов, был сиротой, воспитанным в богадельне. Сведений о его детстве и юности в бумагах не содержалось, скорее всего, мальчишкой он оказался на улице и весь его нежный возраст прошел среди ворья и прочего криминального контингента. В революцию товарищ Балыба пришел только в двадцать семь лет и сразу оказался в боевой ячейке, функции которой не раскрывались, но, судя по тому, что действовала она то в Новгороде, то в Одессе, то в Варшаве, то в Екатеринодаре, то есть в городах, отличавшихся не столько революционной, сколько торговой и банковской активностью, задачей боевой ячейки были как раз экспроприации. Три раза Балыба оказывался