Вдыхая тень зверя - Евгения Якушина

Руднев понял: если позволить Платону подойти вплотную, тот непременно сморозит какую-нибудь глупость, выдав и себя, и Дмитрия Николаевича с головой. Конечно, возможно, за ними никто и не следил, и вообще никаких эсеров и прочих заговорщиков в поезде не было, но рисковать он не хотел, поэтому развернулся и пошел по направлению к своему вагону.

Вдруг за его спиной раздался пронзительный женский крик: «Грабят! Убивают! Караул!». Руднев обернулся. В десяти шагах от него двое лихого вида парней рвали из рук приличного господина добротный кожаный саквояж. Господин сопротивлялся, а его спутница отчаянно вопила. Свидетели происшествия кинулись врассыпную, и лишь пара отчаянных смельчаков сделали попытку вмешаться, но тут же пожалели о своей храбрости. Один из налетчиков выхватил наган и пальнул в воздух. Упрямый владелец саквояжа выпустил наконец свою ношу. Бандит еще раз выстрелил поверх голов.

Туда же, поверх голов напуганных пассажиров, был устремлен и взгляд Руднева. Там с подножки соседнего вагона за происходящей сумятицей внимательно и бесстрастно наблюдал человек в форме проводника. Но внимание Руднева привлекло не бездействие железнодорожного работника и не демонстрируемое им равнодушие к творившемуся беззаконию, а лицо. Лицо, которое он узнал и которое менее суток назад видел в дровяном сарае в Газетном переулке.

Нужно было что-то срочно предпринять, но сообразить, что именно, Дмитрий Николаевич не успел: его смел с ног и опрокинул на спину неистовый ураган, оказавшийся на поверку розовощеким молодым человеком в студенческой шинели. Несмотря на неожиданность, Руднев практически сразу оказался на ногах — благодаря тренировкам Белецкого он, едва ли не как кошка, умел при падении моментально возвращать себе устойчивое положение, — а вот Платон Иванович явно не обладал должной ловкостью, и потому вся энергия его броска преобразовалась в звонкий удар головой о перрон.

Первым делом Руднев кинул взгляд на подножку, где за мгновение до этого он видел невидимку. Подножка была пуста. После Дмитрий Николаевич оценил ситуацию с грабителями. Там все обошлось без жертв, но шансов на поимку бандитов не было никаких: один из них как раз перемахивал через сцепку, а второй уже скрылся за вагоном.

Только после этого Дмитрий Николаевич повернулся к товарищу Мартынову. Образцовый канцелярист сидел, слегка пошатываясь, и зажимал рукой лоб и правый глаз. Сквозь пальцы на шинель капала кровь. Руднев склонился к молодому человеку и отнял его руку от лица. Бровь у того была рассечена и сильно кровила.

— Зажмите так, — приказал он, прикладывая к ране собственный платок.

— Я… Я ничего… Я сейчас… — пролепетал Платон, обмякая.

Дмитрий Николаевич поднял парня, взвалил на плечо и потащил к своему вагону. Он очень надеялся, что тот потерял сознание с перепугу, а не из-за серьезной травмы.

Чрезвычайно услужливый проводник, уже получивший от Руднева червонец и явно рассчитывавший, что этим щедрость взыскательного, да еще и сердобольного пассажира не ограничится, помог занести Платона в купе и потрусил искать доктора. К этому моменту молодой человек практически пришел в себя и теперь сконфуженно таращился на Дмитрия Николаевича, хлопая своими мохнатыми ресницами.

Руднев сходил к титану, принес в чайнике воды, отыскал в маленькой кладовке чистое полотенце и принялся смывать с виноватой физиономии кровь. В Дмитрии Николаевиче клокотала такая злость на глупого малого, что он не сразу смог заговорить, боясь обругать юного чекиста последними словами. Платон же Иванович открыть рот первым не решался.

Наконец, малость остыв, Руднев спросил:

— Мартынов, какого черта вы вздумали на меня кинуться? Что за цирк?!

— Я решил, товарищ Руднев, что этот бандит в вас целит, — промямлил молодой человек.

— Называйте меня Дмитрием Николаевичем! — рявкнул Руднев.

— Дмитрий Николаевич, — послушно повторил Мартынов и продолжил свои дурацкие объяснения. — Я хотел вас от пули закрыть… Товарищ Горбылев сказал, что вы, тов… Дмитрий Николаевич, в нашей операции главный человек. Мозг, который нужно беречь!

— Вы бы свой мозг поберегли, Мартынов, если он у вас есть, конечно, — буркнул Руднев. — Как голова? Кружится? Болит?

— Не… Только над бровью щиплет, — заверил Платон и попытался пощупать разбитую бровь перепачканными в перронной пыли пальцами, но Дмитрий Николаевич откинул его руку.

Тут в дверь постучали, а после в нее просунулась голова проводника, сообщившего, что он привел немца-доктора. Почтенным эскулапом оказался не кто иной, как Белецкий, имевший при себе свою дорожную аптечку. Он вполне умело промыл рану, прижег йодом и заклеил пластырем, не проронив при этом ни слова. Руднев тоже насупленно молчал, воздерживаясь от каких-либо комментариев.

Когда перевязка была закончена, Дмитрий Николаевич велел Платону возвращаться на свое место и без указаний носа из вагона не показывать, Белецкому же сделал неприметный знак остаться.

— Хотите, чтобы я потихонечку скинул этого болвана с поезда? — не то в шутку, не то всерьез спросил Белецкий, когда они с Рудневым остались вдвоем. — Обещаю сделать все аккуратно. Максимум он рассадит себе вторую бровь… Ну еще, пожалуй, колени и локти.

— Белецкий, я видел невидимку, — игнорируя заманчивое предложение друга, объявил Руднев.

— Im Zug?[115] — уточнил враз сделавшийся серьезным Белецкий.

— Да. Он был одет в форму проводника. Уверен, что он меня тоже видел и узнал.

— Eine Chance, dass Sie falsch liegen?[116] Проводник — слишком заметная фигура. Er hat immer versucht, unsichtbar zu sein.[117]

— Как раз все наоборот, Белецкий! — возразил Дмитрий Николаевич. — Форма проводника для него — лучшая маскировка. Вероятно, он не видел, в какой именно вагон я сел в Москве, поэтому ему требовалось прочесать весь поезд. А кто, как не проводник, привлечет наименьшее внимание, разгуливая по вагонам и заглядывая в купе?

Белецкий помрачнел.

— Интересно, в его планы входит только убийство немецкого искусствоведа или вы, Дмитрий Николаевич, теперь тоже в его списке? Wir müssen ihn finden, bevor er wird dich erkennen.[118] Осмотрим поезд после отправления. Сейчас невидимка может прятаться где угодно, в том числе на станции. Нарисуйте мне его портрет.

Руднев вынул блокнот и изобразил несколько ракурсов неприметного человека в фуражке проводника.

— Мы не можем устраивать тут облаву, — сказал он, отдавая рисунок Белецкому, — это опасно для пассажиров. Он не оставляет свидетелей, а стреляет, как машина. Случись что, жертв не избежать. И так-то неизвестно, по своей ли воле проводник одолжил ему форму.

— В таком случае, Дмитрий Николаевич, was schlagen Sie dann vor?[119]

— Нужно заманить его в это купе.

— Ловля на живца?

— Белецкий, я не вижу другого выхода! Завлечем его в ловушку.

— Думаете, он успел отследить вас, пока вы таскали на себе leiblichen Hülle?[120]

— Не уверен, но до отправления поезда есть еще