Вдыхая тень зверя - Евгения Якушина

у вас! Скверно это! Я такого на фронте повидал предостаточно! Сперва ничего, человек на ногах, а потом!.. Приедем в Москву, вас сразу в больницу! Без разговоров!

— Сперва давайте доедем, — оборвал Руднев поток увещеваний. — Сейчас ограничимся тем, что вы найдете для меня другой платок или ветошь какую-нибудь…

Савушкин развязал тесемку своего офицерского вещмешка.

— Таисия Васильевна мне в дорогу две дюжины платков выдала, — объяснил он. — Говорит, в Петрограде сыро и ветрено, не ровен час простудишься.

Савелий Галактионович запустил руку в вещмешок по самый локоть и, вынимая пачку платков, выронил на колени Рудневу толстую записную книжку.

— На фронте пристрастился дневник вести, — несколько сконфуженно признался он. — Думал, если не вернусь, хоть записки мои останутся. Может, их даже опубликуют…

Дмитрий Николаевич, шмыгая носом и меняя платок, промычал в ответ что-то деликатно одобрительное и хотел было возвратить записную книжку будущему мемуаристу, но вдруг рука его замерла над раскрывшимися страницами.

— Савелий Галактионович, — спросил он, и взгляд его сделался туманным и рассеянным, — вы имеете привычку писать химическим карандашом?

— Да. Не чернильницу же было с собой по окопам таскать, а простой карандаш стирается…

— Вы позволите?

Руднев пролистнул несколько страниц, внимательно присматриваясь. Савушкин сперва терпеливо помалкивал, а потом не выдержал и спросил с мальчишечьей запальчивостью:

— Что?! Что вы там увидели, Дмитрий Николаевич?

Дмитрий Николаевич не отвечал. Он пододвинул блокнот поближе к свету, еще раз перебрал листы и вдруг, потемнев лицом, стиснул кулаки.

— Какой я дурак! — простонал он.

— Да что случилось? Что не так с моим дневником? — окончательно растерялся Савушкин.

— Не в дневнике дело! Смотрите на цвет букв! Видите? Более старые записи заметно бледнее. А если бы вы держали дневник на свету, контраст оказался бы еще заметнее, потому что пигменты, используемые в химических карандашах, выцветают на солнце.

— И что это значит?

— Это значит, что записи на стене в квартире Герцога были сделаны в одно и то же время, поскольку все они были одной интенсивности. Понимаете?

Савушкин не понимал.

— Цифры на обоях — подделка! — принялся объяснять Руднев. — Герцог действительно страдал дискалькулией, я проверил. Он записывал любые цифры, которые были ему нужны, но делал это не на стене, где мы обнаружили номер ячейки и дату приезда немца в Петроград. Нас обманули! Подсунули фальшивку! Кто-то другой написал все это специально для нас.

— Что же это значит? Герцог к заговору непричастен? — Савушкин все еще никак не мог уловить суть.

— Причастен, — возразил Дмитрий Николаевич. — Об этом свидетельствуют найденные в его доме бумаги. Маловероятно, что все они тоже мистификация. Но Герцогом решили пожертвовать, как жертвуют фигурой в шахматной партии.

— С какой целью?!

— С целью отправить нас по ложному следу. Убийство фон Пресслера должно произойти в другом месте и в другое время. По крайней мере, точно не в Питере, на котором сосредоточили наше внимание.

Савушкин упрямо тряхнул головой.

— Подождите, Дмитрий Николаевич, но почему тогда убийца ехал с нами в одном поезде?

— Не знаю, — признался Руднев. — Но с учетом того, как ловко он исчез, допускаю, что это тоже было частью спектакля. Дополнительный аргумент в пользу нашей ошибочной версии.

Савелий Галактионович нервно заелозил и запустил пятерню в свою и без того взъерошенную шевелюру. Будь купе попросторнее, он бы, пожалуй, вскочил и принялся мерить его шагами.

— Дмитрий Николаевич, выходит, вы вовремя раскусили их план, — возбужденно проговорил он, — и теперь у нас есть шанс предотвратить смерть дипломата!

Руднев откинулся на скомканное пальто и закрыл глаза.

— Я слишком поздно раскусил их план, — прошептал он, — и погубил Белецкого…

Глава 27

На этот раз Пафнутий про рекомендации даже не заикнулся. Жутковатый страж заветной двери в привилегированный зал «Калинки» сверкнул мощной, что твоя наковальня, лысиной и почтительно пробасил:

— Извольте-с проходить. Очень рады!

Все тот же услужливый прохиндей Федька встретил Дмитрия Николаевича внизу лестницы и, блистая сомнительным остроумием и подобострастной улыбкой, усадил за столик, как и в прошлый раз, во втором ряду от сцены.

Заметив в руках гостя конфетную коробку, половой понимающе подмигнул, и его улыбка из сладкой сделалась приторной.

— Букет заказывать будете-с? — спросил он. — Или с этим позже подойти-с?

Невежливый гость отвечать не стал, но зыркнул так, что Федька враз уяснил: позже лучше тоже не подходить. Нимало не смущаясь, шустрый малый предложил подать шампанского и скороговоркой перечислил самые дорогие закуски. Гость, как и следовало ожидать, выбирать не стал, отделавшись любимой Федькиной фразой: «На твое усмотрение!» Официант со знанием дела кивнул, взмахнул салфеткой и, к неописуемому облегчению Дмитрия Николаевича, избавил его наконец от своего навязчивого присутствия.

В этот вечер развлекательную программу, помимо, по всей видимости, неизменных цыган и канкана, разнообразили глотатель шпаг, заклинатель огня и женщина-змея в полупрозрачном блестящем трико. Щедрая на аплодисменты публика не жалела ладоши, а, когда гнусавый конферансье объявил долгожданный выход божественной Лидии, зал и вовсе потонул в неистовых овациях.

Госпожа Жемчугова на этот раз была одета во что-то невероятно легкое и воздушное, цветом и фактурой напоминающее пенящееся и искрящееся шампанское.

Руднева она заметила сразу и приветливо улыбнулась, но все же во взгляде аквамариновых глаз мелькнула тень разочарования.

Исполнив подряд пять песен и разбив надежды дюжины поклонников, Лидия спустилась с эстрады и, не обращая внимания на страстные взгляды и жаркие перешептывания, прошла к столику, за которым сидел Дмитрий Николаевич. Тот сам подал ей стул, но шампанского предлагать не стал.

— Вы сегодня один? — спросила Лидия, даже не пытаясь кокетничать. — А где ваш друг?

— Он больше не придет, — глядя женщине прямо в глаза, ответил Руднев тем тоном, которым объявляют смертный приговор.

Пару секунд она еще надеялась, что собеседник оговорился, что сейчас он исправится и скажет: «Он не придет сегодня», но Дмитрий Николаевич так тягостно молчал, что постепенно надежда превратилась в понимание, а после — в безысходную тоску.

Лидия уронила голову на изящные руки и долго сидела так, скорбная и неподвижная. Руднев продолжал молчать. Наконец она вскинула голову и спросила:

— Он рассказал вам про тот вечер?

— Сказал, что вы танцевали всю ночь…

— Да… Да… — прошептала женщина и обхватила себя руками так, будто ей сделалось очень холодно.

Дмитрий Николаевич пододвинул к ней конфетную коробку.

— Здесь три с половиной тысячи, — сказал он. — Белецкий хотел отдать их вам, чтобы вы смогли уехать.

Лидия неуверенно коснулась коробки.

— Здесь деньги? — спросила она потерянно.

— Да. Пришлось замаскировать под шоколад. Не мог же я при всех передать вам пачку ассигнаций, завернутых в газету.

— Я не возьму! — Бывшая баронесса