Вдыхая тень зверя - Евгения Якушина

указанному в нем имени Руднева вычислили бы за сутки. Заказан был путь и в какой-нибудь хитровский притон, вроде захаровского кабака. Человека в форме чекиста там бы сразу прирезали.

Дмитрий Николаевич лихорадочно перебирал в голове имена приятелей и знакомых: «Иных уж нет, а те далече…»[123] Была, правда, еще и третья категория. Эти из страха или по убеждению тут же бы сдали бывшего графа в ЧК.

Руднев практически отчаялся. Он болен, ему нужен врач. Еще немного, и силы у него кончатся…

И тут Дмитрий Николаевич вспомнил. Буквально в десяти минутах ходьбы на углу Сретенки и Бульварного кольца проживал бывший судмедэксперт Московской сыскной полиции Алвис Екабсович Петуш. Друзьями они с Рудневым никогда не были, но в том, что патологоанатом примет и не выдаст, Дмитрий Николаевич не сомневался. Кроме того, про их знакомство с Петушем знали лишь бывшие сыскари, да и те могли не вспомнить чудаковатого эксперта, отошедшего от дел еще в феврале семнадцатого.

Словно в бреду Дмитрий Николаевич прошел через всю Сретенку, из последних сил поднялся на четвертый этаж скромного доходного дома и постучал в дверь, рядом с которой была прибита латунная табличка: «Доктор Кристап Екабсович Петуш, специалист по женским болезням».

Руднев припомнил, что Алвис Екабсович проживал вместе с престарелой матерью, говорящей только по-латышски и по-немецки, братом и невесткой. Брат судмедэксперта был гинекологом, державшим смотровой кабинет на дому, а его жена — акушеркой.

Из-за двери старческий женский голос спросил что-то на непонятном Рудневу языке.

— Entschuldigen Sie Frau, ich suche einen Doktor Pjetusch, — ответил Руднев, стараясь изобразить сдерживаемое волнение, какое, по его мнению, должен был испытывать будущий отец, беспокоящийся о своей беременной супруге. — Bitte öffnen Sie die Tür. Es ist sehr wichtig.[124]

Видимо, старушка привыкла к визитам встревоженных мужчин или безупречный немецкий язык внушил ей доверие. Так или иначе, но дверь перед Рудневым открылась.

Увидев на пороге своей квартиры комиссара, маленькая и сухенькая фрау Петуш в ужасе отпрянула, всплеснула руками и что-то испуганно залопотала.

— Frau! Bitte Frau! Machen Sie sich keine Sorgen! Ich tue Ihnen nicht weh! Rufen Sie dein Sohn,[125] — взмолился Дмитрий Николаевич, чувствуя, что того гляди упадет, окончательно перепугав и без того всполошенную женщину.

Фрау Петуш что-то громко крикнула. Руднев решил, что старушка зовет на помощь соседей и теперь он окончательно пропал, но на крик престарелой лифляндки из глубины квартиры появилась молодая крепкая женщина в медицинском переднике и убранными под белую косынку волосами.

— Mama, was ist passiert?[126] — резко спросила она мадам Петуш, все еще продолжавшую кричать, но тут увидела Руднева и перешла на русский: — Кто вы? Что вам надо?

— Госпожа Петуш, помогите мне… Я друг вашего деверя… — только и смог произнести Дмитрий Николаевич, хватаясь за вешалку и начиная оседать.

Молодая женщина кинулась к нему и поддержала с неожиданной силой.

— Кристап! — позвала она. — Алвис!

Дмитрий Николаевич попытался еще что-то объяснить, но не смог и через мгновенье провалился в мутное глубокое забытье.

В маленьком, но очень уютном кабинете, где расположили Руднева, пахло книгами, мятой и совсем чуть-чуть старомодными пудровыми духами. Запахи эти напоминали Дмитрию Николаевичу детство в родном пречистенском доме: огромную библиотеку, где Митенька Руднев, забравшись с ногами в просторное отцовское кресло, часами просиживал над книгами; чердак, забитый бесчисленным количеством невероятно интересных вещей и, словно пещера волшебника, завешанный пучками сушеной травы; гостиная матери, куда можно было вбежать без спроса и кинуться в теплые, нежные объятия.

Воспоминания возникали и таяли, прятались в тенях и растворялись в мягком свете настольной лампы, завешенной золотисто-багряной шелковой шалью с роскошной бахромой.

Дмитрию Николаевичу было так уютно и покойно, что впервые за очень долгое время он позволил своей душе размякнуть. Руднев ни о чем не думал, ничего не хотел, а просто лежал, глядя в потолок на затейливый блик, и жалел себя, подводя итог своим потерям и отдаваясь тоскливому страху одиночества.

Из-за неплотно прикрытой двери слышались негромкие мужские голоса. Братья Петуш говорили с резковатым прибалтийским акцентом, а речь их собеседника, напротив, отличалась малоросской мягкостью. Напевный голос принадлежал университетскому другу одного из братьев, доктору Богдану Гориславовичу Павленко, с августа четырнадцатого командовавшему передовым перевязочным пунктом и отправленному в отставку в марте семнадцатого решением солдатского комитета. Если Богдана Гориславовича и удивило, что доктора́ Петуш пригласили его для консультации к пациенту, являвшемуся живым контуженым мужчиной, он о том не обмолвился и никаких вопросов, выходящих за рамки врачебной диагностики, задавать не стал, даже именем пациента не поинтересовался.

Голоса докторов стихли, и через некоторое время в кабинет вошел Алвис Екабсович. От его разболтанной долговязой фигуры по стене скользнула тень, очертаниями похожая на гигантское насекомое.

— Не спите? — спросил он, наклоняясь над Рудневым и прикладывая к его запястью тонкие, непропорционально длинные пальцы. — Доктор Павленко находит ваше состояние неопасным. Симптомов серьезной травмы нет. Рефлексы нарушены незначительно. Он считает, что несколько дней полного покоя поставят вас на ноги. Так что просто лежите, Дмитрий Николаевич, и постарайтесь ни о чем не волноваться.

— Спасибо, Алвис Екабсович, — отозвался Руднев, — я несказанно благодарен вам и вашим родным за гостеприимство и помощь. Простите, что доставляю беспокойство, но мне больше не к кому было пойти… Вам нужно знать, что мое присутствие в вашем доме может…

— Ничего такого я знать не хочу! — перебил анатом, строго сверкнув стеклами очков. — Вы больной, а я врач, равно как мой брат и моя невестка. Мы обязаны оказывать вам помощь, хотя бы даже в силу данной нами клятвы Гиппократа.

— Боюсь, Гиппократ не пользуется должным авторитетом у чекистов, — невесело усмехнулся Руднев. — Еще раз спасибо! И пожалуйста, передайте мои извинения вашей матушке. Надеюсь, я не слишком ее напугал?

— О! Тут вы, Дмитрий Николаевич, можете не беспокоиться! — заверил доктор. — Маман зачитывается романами Георга Борна[127]. Ваше появление на пороге нашего дома буквально воплотило в реальность ее книжные грезы. А после того как мне пришлось хотя бы в общих чертах объяснить ей, кто вы такой, она и вовсе воспылала к вам романтической страстью. Так что будьте готовы сыграть для нее роль графа Монте-Веро[128].

Дмитрий Николаевич улыбнулся:

— Я всегда знал, что подражательство героям авантюрных романов — верный путь к сердцу женщины.

— К высокому и светлому — знай верный путь! — откликнулся на его слова бывший судмедэксперт.

— Что? Как вы сказали? — заинтересованно спросил Руднев и даже на подушках приподнялся.

Доктор сурово сдвинул брови.

— Вам велено лежать и не беспокоиться! — строго заявил