Вдыхая тень зверя - Евгения Якушина

у которого прибывший на место катастрофы доктор диагностировал контузию и рекомендовал отправить его вместе с остальными ранеными в больницу, но Дмитрий Николаевич наотрез отказался.

Наконец поезд отогнали обратно на вокзал в Тверь, где отцепили поврежденный вагон. В начале десятого остальной состав был готов продолжить свой путь в Петроград, и тут Дмитрий Николаевич заявил, что возвращается в Москву. Савушкин встретил это решение с молчаливым пониманием и объявил, что в таком случае дальше тоже не поедет, так как лично отвечает за Руднева и одного его не отпустит.

Отступничество сыщиков потрясло Платона Мартынова до глубины души.

— Как же так, Дмитрий Николаевич?! Вы должны ехать! Просто обязаны! — кипятился канцелярист.

— Я должен похоронить Белецкого, — глухо ответил Руднев, давая понять, что разговор окончен.

Но молодой чекист продолжал упорствовать.

— Ваш друг погиб за дело революции! — патетично провозгласил он. — Мы подхватим выпавшее из рук павшего товарища знамя…

— Заткнитесь, Мартынов! — проскрежетал Дмитрий Николаевич, у которого и без этого глупого кукареканья до тошноты болела голова, а на душе было черным-черно. — Революция — это ваше дело, а не мое и не Белецкого. Хватайте знамя, поднимайтесь в кавалерийскую атаку, бросайтесь на амбразуру, что хотите делайте, но без меня.

— Но ведь есть приказ товарища Горбылева! — попытался разыграть новую карту молодой человек.

— Горбылев может приказывать вам. Мне и Савелию Галактионовичу ваш начальник не указ.

Поезд на Петроград дал предупредительный свисток, и проводники начали поторапливать замешкавшихся пассажиров.

— Но ведь убийца уцелел! — с отчаянием воскликнул Платон, вскакивая на подножку. — Это значит, что он доберется до Петрограда и там убьет дипломата! И тогда все! Опять война!

— Ничто не мешает вам остановить убийцу без меня, — отрезал Руднев. — Вы знаете, где и когда произойдет покушение. У вас в Петрограде боевые отряды. Справитесь!

— Дмитрий Николаевич, но невидимка отчего-то именно вас пытался убить! — бестолковый малый неожиданно продемонстрировал недюжинный аналитический талант. — Значит, он именно вас опасается, потому что знает: только вам под силу его остановить! Вы не можете вот так просто оставить дело!

— Вы, Платон Иванович, сказок про волшебных витязей перечитали, — устало ответил Руднев. — В реальности, даже в революционной, такие незаменимые герои не встречаются. По крайней мере, я точно не из их числа. Так что желаю вам удачи, а с меня хватит. И так уже цену уплатил непомерную.

— Но, Дмитрий Николаевич!..

Поезд тронулся. Руднев отвернулся и пошел прочь.

Дмитрий Николаевич стоял посреди темной комнаты, где пахло пылью и книгами. Чтобы зрение быстрее привыкло к темноте, он сильно зажмурился и выждал несколько секунд. Снова открыв глаза, он смог различить очертания мебели и массивные складки оконных портьер, за которыми таилась беспроглядная ночь. Единственным источником света в этой почти осязаемой тьме была узкая полоска теплого уютного света, пробивавшаяся через приоткрытую дверь у дальней стены.

Натыкаясь на едва различимые кресла, диван и столик, Дмитрий Николаевич прошел через комнату и заглянул в дверную щель. Там оказалась парадная гостиная его пречистенского особняка.

Посреди залы стояла высокая, под самый потолок, пахнувшая талой хвоей и острым морозцем густая новогодняя ель. На полу под ней помещался деревянный ящик, доверху заполненный ватой и папиросной бумагой, среди которых что-то празднично блестело, искрилось и переливалось хрустальными бликами. Подле ящика стояла на коленях его сестра, бережно разворачивала игрушки и передавала матери, а та подвязывала их к пушистым ветвям. Там, где мама не могла дотянуться, ей помогали отец и Белецкий.

— Мамочка, смотри, это моя любимая! — Софи с восторгом разглядывала фарфоровую балерину в пачке из шелковой ленты и в короне из золотой фольги. — Папочка, повесь ее, пожалуйста, повыше! Да, туда! На самый верх!.. Ой, а это гусар! Митенька его очень любит! Нужно их с балериной рядом повесить! Белецкий, помоги!.. Ах, какая прелесть — наша елка! Правда?

«Правда», — прошептал Дмитрий Николаевич, любуясь таким родным и пронзительным счастьем, от которого замирало сердце, а на глаза наворачивались слезы.

Ему нестерпимо захотелось толкнуть дверь и оказаться около волшебной елки, выбирать игрушки и развешивать их вместе со всеми. Стало даже обидно, что он здесь в темноте, а они там и совсем не вспоминают о нем. И тут мать, будто услышав его мысли и почувствовав его тоску, спросила:

— А где же Митенька? Отчего никак не идет?

— Я сейчас приведу его, — отозвался Белецкий и направился к двери, за которой стоял Руднев. — Дмитрий Николаевич! — позвал он. — Дмитрий Николаевич!

Восторженное ликование наполнило душу Руднева, он распахнул дверь и шагнул навстречу свету…

— Дмитрий Николаевич! Дмитрий Николаевич! Очнитесь!

Свет исчез. Исчезла елка и темная комната за спиной. Он лежал на жесткой полке. Стучали колеса. Откуда-то тянуло сквозняком и табачным перегаром. Савушкин с испуганным лицом склонился над ним и тряс за плечи.

— Дмитрий Николаевич! Дмитрий Николаевич! Вы меня слышите?..

— Вы так орете, Савушкин, что вас слышит весь вагон… Какого черта вы меня разбудили?

Руднев с трудом подтянул себя в сидячее положение.

— Вы не дышали! Я решил… Решил, что вы умерли…

Савушкин сдернул с вешалки свой бушлат и, скомкав, сунул Рудневу под спину, пытаясь устроить Дмитрия Николаевича поудобнее.

— Тоже мне сыщик! Живого от мертвого не отличаете, — Дмитрий Николаевич попытался усмехнуться, но оказался способен только скривить губы. — Да не суетитесь вы, Савелий Галактионович! У меня от вас голова кружится!

— Она у вас от контузии кружится! Вам в больницу надо!

Руднев отмахнулся.

— Вы, Савелий Галактионович, лучше чаю раздобудьте, уж раз поспать не дали…

— А вы не помрете без меня?

— С тем же успехом, что и при вас, так что идите смело…

Савушкин исчез за дверью. В том, что он добудет чая, а то еще и какой-нибудь снеди, сомнений не возникало. Для того, кто умудрился обеспечить отдельное купе на двоих в забитом до предела поезде, вопрос провианта представлял собой сущий пустяк.

Руднев попытался вдохнуть полной грудью и почувствовал, как сдавило виски и холодно закололо в груди. И впрямь не помереть бы раньше времени… На губах появился соленый вкус, а на лацкан пиджака капнула густая капля крови. Черт, теперь вот еще и кровь носом пошла! Увидит Савушкин и, чего доброго, в самом деле определит в больницу!

Савелий Галактионович вернулся минут через пять, имея при себе два стакана в латунных подстаканниках, чайник с кипятком, завернутую в лоскуток щепотку душистой заварки и кулек из смятой газеты, в котором на поверку оказались дольки сушеных яблок.

— Дмитрий Николаевич! — ахнул он, обнаружив Руднева сидящим с запрокинутой головой и зажимавшим нос насквозь пропитавшимся кровью платком. — Вот я же говорю!.. Контузия