Путешествие в Турцию и Египет. Жизнь, нравы, обычаи - Евгений Львович Марков

углах – цветы и деревья. Незримые птицы наполняют этот сад-комнату своим веселым пением. Башни и лесенки ведут вас на верхнюю террасу, откуда открывается поразительная панорама принильских садов Каира, Шубры, Вулака, Нила и, конечно, пирамид. Дворец необитаем, но держится в полной готовности принять нетерпеливо ожидаемого хозяина; даже постланы великолепные серебряные кровати с царскими коронами, торжественные как троны.

Но обычное гуляние каирской High life не в саду Шоколани, а по дороге в Шубру. Дорога эта – широкое, прекрасное шоссе, обращенное в многоверстную тенистую аллею. Вековые сикоморы громадного роста, разветвившиеся высоко в воздухе своими могучими плетями, будто какие-нибудь гигантские полипы на дне моря, сплелись там наверху в один непроницаемый зеленый свод, под которым можно укрыться даже от египетского солнца. Нескончаемая вереница прелестных дач, роскошнейших садов, балконов, террас, цветников, пальмовых и олеандровых рощ провожает на всем протяжении зеленую аллею Шубры.

Мы, как и следовало, посетили ее первый раз в пятницу, – это магометанское воскресенье, когда весь каирский beau monde[43] катается здесь как Париж в своем Булонском лесу.

В редком городе Европы вы встретите столько прекрасных верховых лошадей, чистокровных арабов и англичан, столько дорогих рысаков, несомненных земляков наших из воронежских и тамбовских заводов, как в Каире, на гуляньях Шубры. Араб – страстный любитель лошадей и тратит на них все свои средства. Араб, кроме того, лучший из всадников. На экипажи здесь тоже тратят щедро. Парижские и венские коляски, ландо, шарабаны, американки, богатая упряжь – на каждом шагу.

Дворец Мохаммеда Али-паши в районе Шубра

Гаремы богатых египтян – непременные члены всякого гулянья. Но они всегда ездят только в закрытых каретах. Коляски тут только для мужчин да для европейских семейств. Впрочем, гаремные красавицы устраивают так, что публика отлично видит их в опущенные окна карет, и хотя по египетскому обычаю лица их прикрыты с половины носа покрывалами, но покрывала эти достаточно прозрачны, а яркие черные глаза, главная прелесть южной женщины, и вовсе ничем не прикрыты, так что я мог составить себе вполне ясное представление о красоте египетских дам, рассматривая целые ряды медленно подвигающихся друг за другом гаремных карет. Перед экипажами пашей всегда бежит скороход с палкой – разгонять народ, а перед консулами и даже перед консульскими дамами, все равно, как перед самим хедивом, – даже два скорохода. Эти «саисы» в белых албанских юбках и расшитых золотом куртках бегают поразительно быстро и долго. Их мускулистые оголенные голени лучше всего говорят об их силе. Какою бы резвою рысью ни шли дружные рысаки, никогда они не нагонят этих летучих «саисов», несущихся вперед с своими белыми, вздутыми рукавами и короткими шароварами, широкими, как юбка, будто птицы на крыльях; резкий крик их и взмахи длинных палок еще издали расчищают экипажам дорогу сквозь какую хотите давку.

Молодой хедив Тауфик тоже большой любитель публичных гуляний, и вы его можете встретить каждую пятницу на катаниях в Шубре. Это очень красивый, щеголевато одетый брюнет, в красной феске. Он большею частью катается верхом с своими адъютантами и свитою на великолепнейших конях. Кавалькада всадников в десять, с золотыми перевязями через плечо, следует за ним, а рядом едет какой-нибудь молодой любимец, совершенно на таком же, как у него, белом или вороном коне. У всех у них лошади с восточным убором, в цветных махрах, кистях, с золочеными стременами широким полумесяцем, с богатейшими раззолоченными чепраками.

Египтяне встречают своего владыку с большой церемонностью: все экипажи и всадники останавливаются на месте при его проезде. Мужчины и дамы выходят из экипажей, даже кучера слезают с козел, и все почтительно приветствуют хедива, быстро прикладывая руку ко рту, ко лбу, к сердцу и к земле. Эти торопливые перелеты рук от губ, сначала вверх, потом вниз, со стороны удивительно странны. Кто не успевает выскочить из экипажа, все-таки непременно поднимается на ноги и поспешно кланяется. Только либеральные европейцы ограничиваются легким поднятием шляпы, а иногда даже и вовсе не удостаивают преемника фараонов ни одним кивком. И зато же как любезно спешит раскланиваться перед ними благодарный хедив в ответ на самое мимолетное приветствие.

Сад Шубры совсем запущенный и прескверный. Он имеет хозяйственное назначение – снабжать плодами помещающийся в нем гарем – и нисколько не интересен для туриста. Гарем, напротив того, очень интересен, но, к сожалению, недоступен. Зато можно свободно посетить дворец-павильон Шубры. Это создание грозного восстановителя Египта Мехмета Али дышит скорее изысканною роскошью и разнузданным сладострастием какого-нибудь французского двора времен Людовика XV, чем суровыми вкусами мусульманства.

Дворец Шубры, строго говоря, есть не что иное, как одна великолепная колоссальная купальня. Тенистая галерея, широкая, как зала, охватывает своими мраморными столбами со всех четырех сторон обширный и прозрачный пруд, налитый в мраморное ложе, мраморные ступени сходят к уровню этого пруда от всех этих мраморов вымощенных колоннад, а внизу их целое население мраморных рыб, лягушек, раков, змей и всякой другой водяной твари, усевшись тесными рядами по краям мраморного бассейна, пускают вверх наперебой друг с другом журчащие струи воды, освежающие эту гигантскую купальню. Мраморный остров посередине купальни покоится на больших мраморных же дельфинах, из пасти которых изрыгаются, красиво пересекаясь своими дрожащими дугами, главные фонтаны купальни. Один искусственный механизм, рукоятка которого в стене галереи, разом заставляет играть все эти сотни крупных и мелких фонтанчиков и обращает это неподвижное мраморное озеро, окруженное мраморным лесом и населенное мраморными животными, во что-то поистине волшебное, исполненное жизни, движения и неги.

По углам четырехугольной галереи мраморные киоски. В каждом из них по три обширных покоя; следы некогда великолепного убранства еще ясно видны в драгоценных громадных зеркалах, украшающих стены, в затейливой скульптуре потолков, в роскошной обивке стен, диванов, портьер, хотя все это возмутительно запущено, оборвано, испачкано и даже разорвано. Комнаты киосков имели, по-видимому, разное назначение: тут и бильярд изумительной парижской работы, и обеденные столы, и даже маленькое подобие библиотеки, но диваны и ложа разного рода господствуют над всем, как и подобает убежищу магометанской неги.

Старый сластолюбец Мохаммед Али, любивший жить летом в Шубре, садился обыкновенно на маленькую лодочку и крейсировал потихоньку между купающимися красавицами своего гарема, наслаждаясь этим живым скульптурным музеем своего рода. Он бросал платок избраннице, которой удавалось живее других взволновать его сердце, и роскошные ложа одного из киосков принимали ее под свои таинственные альковы.

Вероятно, после мраморного рая Шубры и целых полчищ его красавиц, роскошника-хедива уже не прельщало седьмое небо Магомета с его 77 тысячами воображаемых