Путешествие в Турцию и Египет. Жизнь, нравы, обычаи - Евгений Львович Марков

а вглубь. Подземная лестница вьющихся улиткой каменных ступеней, теперь уже совсем почти стертых, опускается до самого уровня Нила. Незримые колеса и поршни шумно работают где-то в полутьме, в то время как изумленный путешественник неспешно сходит вниз, на дно этого оригинального колодца, мимо редких и узких амбразур, пропускающих в подземелье полусвет дня, в романтической обстановке таинственного средневекового замка. Несколько секунд нужно ждать, пока услышишь сверху шум брошенного в воду камня: так велика глубина этого чудовищного колодезя, устроенного мудрым арабским халифом на случай долгой осады Каира. По уверению гидов, в нем около 300 футов глубины. На дне колодца, в темных недрах земли, белеется простая мраморная гробница Саладина, приосененная грубым сводом пещеры, гробница, вполне достойная чисто христианского смирения этого удивительного защитника ислама.

Впрочем, Саладин только расчистил колодезь глубочайшей древности, который он нашел засыпанным песком наверху холма. Вероятно, это остаток ветхозаветных времен, когда на месте Каира или Нового Вавилона, еще задолго до римлян, стоял древний город фараонов Луи-Ткешроми. В этом смысле, пожалуй, он мог быть действительно колодцем библейского Иосифа, и неудивительно поэтому, что он еще всецело дышит первобытными временами человечества.

На месте дворца Саладина построен обширный дворец Мухаммеда Али с беломраморными стенами, массивными бронзовыми окнами, тенистыми колоннадами; недалеко от него так называемая большая мечеть, или мечеть Мухаммеда Али.

Эта новомодная мечеть совсем утеряла чистый арабский и строго мусульманский тип старых мечетей Каира. Хотя она возвышается своим громадным куполом, своими в небо уходящими, как иглы, тонкими и стройными минаретами, над всем Каиром, венчая его собою, будто короною, но, тем не менее, она не выражает собою ни истории, ни типичной физиономии «Эль-Кахера» старых халифов и султанов.

Мечеть Мухаммеда Али полна простора, света, богатства отделки, но сейчас видно, что ее создала не фантастически-знойная поэзия Аравии, не суровое вдохновение фанатических борцов ислама, а холодный расчет предприимчивого строителя, ученика и подражателя европейской цивилизации. В ней нет цельности, нет сосредоточенного общего выражения. В ней все слишком пестро, детально и разнохарактерно.

Гробница Мухаммеда Али окружена, как футляром, сквозной золоченой решеткой, а стены мечети отделаны внутри сверкающим алебастром. На дворе фонтан, художественной мраморной резьбы. Четыре яруса больших и частых окон облегчают тяжесть громадных стен, которые громоздятся друг на друге, как гора на горе, посылая к небу тонкие иглы своих минаретов.

Около мечети и около дворца одно из любимых вечерних гуляний высшей публики. Маленький садик Мухаммеда Али, полный бамбуков и других редких растений, служит центром этого гуляния. Оно обрывается над пропастью, которою заканчивается скала. С этого обрыва поразительный вид на город и окрестности. Путешественники нарочно приезжают сюда любоваться панорамою Каира при солнечном заходе.

Колодец Юсуфа. Гравюра середины XVIII в.

С обрыва этого неумолимый Мухаммед Али, решившийся сокрушить, деспотизм мамелюков, бросал их одного за другим вместе с лошадьми в глубину пропасти. Он устроил им бойню в узком проходе между двумя воротами цитадели. Как только эти своевольные египетские преторианцы, коварно приглашенные во дворец хедива, доверчиво переступали порог Баб аль-Азаба, тяжелые ворота запирались, и верные хедиву албанцы, засевшие на стенах, мгновенно застреливали их.

Проводник показал нам место, с которого храбрец Эмин-бей, один из вождей мамелюкских, с отчаяния бросился на коне в пропасть, сквозь обвал стены. Куча мусора спасла и его и коня, и он один избавился от кровавой участи своих товарищей – этим подвигом безумной отваги.

* * *

Мы несколько раз посетили цитадель при закате солнца, и всякий раз подолгу простаивали на обрыве ее скалы.

Глаз не может насытиться своеобразною панорамою, которая развертывается отсюда во все стороны. Глубоко внизу, как море, от горизонта до горизонта расстилается необъятный Каир, слившийся с своими окрестностями.

Прямо под ногами нашими, будто начерченная на топографическом плане, площадь Аль-Румайла со своими зелеными садиками, с огромными казармами, полными английских солдат, и сейчас за нею мрачный Хасан с своими минаретами и куполами, с своими темно-коричневыми стенами, высоко поднявшими вверх могучие плечи. Он враждебно хмурится, этот старый страж ислама, на европейские новшества и европейское владычество, оскорбляющие на глазах его священную почву древней столицы халифов. За спиною его словно кончается мир старого мусульманского правоверия, нетерпимости, фанатизма, целые столетия сряду ненавидевшего христиан, целые столетия сряду бившегося с ним в смертельном поединке, разрушавшего и покорявшего христианские царства, унесшего в своем бурном вихре блестящую Византийскую империю, чуть не залившего своею волною Испанию, Францию и всю Европу, до сих пор не отдавшего этой могучей владычице вселенной того клочка Святой земли, за который она два века сряду ополчалась на него Крестовыми походами.

А тут перед ним зачинается иной, новый мир, начинается современный Каир с его английскими казармами, парижскими товарами, итальянскими постройками, Каир газовых фонарей, отелей, cafés-chantants, Каир хедивов, носящих черные фраки, раболепных подражателей Европы, раболепных вассалов Европы, отдавших мало-помалу все судьбы и силы Египта в руки и в карманы европейского эксплуататора, обративших былого грозного потомка Саладина в теперешнего жалкого Тюфяк-пашу…

Чудная панорама Каира несколько напоминает собою, своим громадным обхватом, своею восточною оригинальностью панораму нашей Москвы, когда ее видишь с высоты Ивановской колокольни. Только Каир еще характернее, еще восточнее и, пожалуй, еще грандиознее. На север ему конца нет. На юг он уходит к горизонту зелеными купами острова Рода… За этими купами близко, осязательно, будто сейчас их рукою достанешь, отовсюду видимые пирамиды Гизы и Саккары… Они вырезаются среди знойно-розового заката, на темени своего каменистого кряжа, будто бессменные часовые протекших здесь тысячелетий, безмолвные свидетели погибшего могущества Египта, всегда, как незасыпающая совесть, поднимающие к небу свои вершины.

Вид на цитадель от Города мертвых

Темные мертвенные холмы старого Вавилона с бесконечными арками давно опустевшего, бесполезного теперь акведука, мрачным скелетом вторгаются слева в пестрый хаос цветных домов, мечетей, пальм и садов, а справа, в огненных туманах садящегося солнца, глазом не охватишь без конца кругом разлившегося моря плоских крыш, куполов, минаретов, то потонувших, будто одинокие маяки, в этих неохватных волнах, то чередующихся сплошными аллеями гигантских каменных тополей или кипарисов… Счет им потеряешь, как в Москве белокаменным церквам… А ближе, направо от цитадели, выступают на первый план, скученные вместе, в одну дружную рать, круглые чалмы и острые минареты гробниц халифов, затерянные в соседстве тропической зелени садов, пальмовых рощ и серебряной ленты Нила – среди безотрадной пустыни песков.

Лес каирских минаретов – это что-то не поддающееся никакому описанию… Это застывшая в камне страстная, к Богу несущаяся